На третьем глотке он придал лицу умоляющее выражение, а глядевшая на него барменша укоризненно покачала головой. Тогда он закатил глаза и страдальчески прижал руки к груди. Барменша нарочито тяжело вздохнула и достала для него пепельницу.

Это тоже был ритуал. В кафетерии не курили, но по утрам народу практически не бывало, и для постоянного клиента делалось исключение.

Закурив, Анатолий Васильевич уставился в окно. Через дорогу была почта. Странно, раньше он никогда не замечал ее. Он вообще был убежден, что с появлением мобильников и Интернета обычная почта захирела и скончалась естественной смертью. Но нет, дверь, выкрашенная в знакомый синий цвет, периодически распахивалась, и в нее заходили люди.

Интересно, пахнет ли на этой почте сургучом?

Нужно написать Наташе письмо.

Например: «Наташа, любимая моя девочка! Не тревожься о том, что произошло между нами, и не вини себя ни в чем. Если бы ты знала, как сильно я тебя люблю, то поняла бы, что эта ночь имеет очень мало значения».

Он жадно затянулся, вспоминая те немногие моменты «малозначительной» ночи, которые мог вспоминать без острой боли в сердце, и продолжал мысленно сочинять письмо.

«Я полюбил тебя, когда ты на даче утром жарила мне яичницу… — Нет, не так! — Не знаю, когда я тебя полюбил, но видеть тебя мне так же необходимо, как дышать. Видеть тебя и быть тебе полезным — на большее я никогда не рассчитывал, да мне и не нужно было. Просто в то утро я понял, что люблю тебя не так, как отец любит дочь. Ну и что? Я все равно был счастлив и сейчас тоже счастлив. Мне будет очень тяжело, если ты решишь, что теперь наши отношения должны измениться.

Все произошло так внезапно! Я не смог удержаться, воспользовался твоим состоянием… Но знай, я твой навеки, и самым большим счастьем для меня будет, если ты согласишься сохранить все, как было раньше! Поверь, то, что между нами произошло, никак не изменило моих чувств!»

«Нет, не пойдет!» Елошевич заказал вторую чашку кофе, чего не делал никогда. «Наташа не согласится, чтобы было, как раньше, если узнает, что я люблю ее. Она перестанет со мной встречаться, Петьке тоже не разрешит… А ведь ей сейчас очень будет нужна моя помощь. Если, конечно, этот индюк к ней не вернется. Черт, как это я не сдержался! Взял и все испортил. Такая у меня была светлая стариковская любовь, а я… Или пойти к ней? Признаться по-человечески, предложить руку и сердце? Вдруг?..»

Он засмеялся так, что барменша, которая вышла из-за стойки, чтобы подать ему кофе, отшатнулась и посмотрела оценивающе: все ли в порядке с постоянным клиентом?

«Тут возможны варианты. Самый простой — меня посылают подальше и отказывают от дома. Вариант второй: мне тактично объясняют, что это была ошибка, связанная с невменяемым состоянием, предлагают остаться друзьями, но больше не звонят и ни о чем не просят.

И наконец, Наташа может согласиться. Из жалости ко мне, из любви к Петьке, на которого, как она считает, я хорошо влияю. И будет жить с нелюбимым, к тому же немолодым и небогатым человеком. Вот это уже будет с моей стороны подлость. Подло было уже то, что я воспользовался ее слабостью и провел с ней ночь, но воспользоваться слабостью и провести с ней жизнь — это чересчур!..»

«А вдруг она меня любит?» — пришла в голову совсем невозможная мысль, и он еле удержался, чтобы не покрутить пальцем у собственного виска. Тогда бы Наташа не сбежала!

…На почте пахло сургучом, и почтальонши были в синих сатиновых халатах, как во времена его молодости. На прилавке стояла крутящаяся стойка с бланками поздравительных телеграмм — Елошевич повернул ее, выбирая самый красивый.

«Уже забыл», — написал он текст телеграммы и подал в окошко.

Когда Саня узнала, что Миллер бросил Наташу, она сразу подумала, что он сделал это из-за Вероники Смысловской. «Старая любовь не ржавеет», «от ненависти до любви один шаг» — все эти банальности приходили ей в голову, когда она, уложив Петьку, смотрела в телевизор, не осознавая, что происходит на экране.