Иван не стал дожидаться, пока хоть какое-нибудь решение созреет в моей голове. Спокойно поднялся, подошел, приобнял за талию. Меня в жар кинуло от одного его прикосновения. Он не заметил. Повлек к столу, по дороге терпеливо объясняя:
- Стесняться не нужно. Ты здесь свой человек. Мы в некоторой степени даже родственники.
Я вздохнула поглубже и с вызовом спросила:
- А кто тебе сказал, что я стесняюсь?
- Сам вижу, - отозвался он, усаживая меня на стул. Сел напротив. Подперев щеку рукой, долго вглядывался. Словно искал в моем лице что-то очень нужное для себя. Наконец рассмотрел. Со вздохом сказал:
- Ну, здравствуй.
- Здравствуй.
- Долго же ты ко мне шла.
Он наливал мне чаю. Покрепче. Еще помнил такие мелочи. Я разглядывала рисунок на скатерти - крупные золотистые и сиреневые цветы, - собиралась с мыслями. Долго, говорит, шла? Он этого не знает. Да и не может знать. Я шла к нему всю свою жизнь. Но не преодолела и половину пути. Страх - сильное чувство. Иногда он бывает даже сильней любви.
- Ты с каким вареньем любишь?
- Что?
- Я спрашиваю: с каким вареньем ты любишь пить чай? И не волнуйся ты так. Никто тебя здесь не съест. Нам давно надо поговорить. Вот и все.
- О чем?
Спросила его и тот час же подумала - сейчас скажет: "О нас". В памяти моментально всплыл недавний разговор с Котовым. Неужели все мужики одним миром мазаны?
- О Димке.
О Димке. Вот. Вот оно. То, чего я так боялась. Теперь уже не пронесет, как двенадцать лет назад. Видимо, судьба решила расставить точки... Впрочем, и я не вынесу той неопределенности, которая возникла за последний месяц. Одно неосторожное слово, взгляд - и я сорвусь. Не важно чье это будет слово, чей взгляд. Сейчас необходимо сдержаться, не утратить контроль над собой.
Внутренне собралась, сосредоточилась. Бросилась в атаку, стараясь выглядеть вежливой и спокойной:
- Почему тебя интересует мой сын?
Иван пристально посмотрел мне в лицо. Я даже зажмурилась - так переливался серо-синий перламутр его глаз.
- Потому, что он и мой сын тоже.
Ответ прозвучал довольно сухо и враждебно. Подобной прямоты я не ожидала. Предполагала дипломатические хитросплетения вокруг мучительной темы. Иван же брал быка за рога. Выходит, он знает? Интересно, откуда? Неужели Лидуся нарушила все свои страшные клятвы? Нет, надо отпираться. Димка - сын Широкова. У него так и в метрике записано. Кто, кроме меня, может точно знать, от кого я родила? Ничего Иван не докажет.
Пока я лихорадочно соображала, какие доказательства предъявить, Иван внимательно за мной наблюдал. И, кажется, посмеивался в душе. Неожиданно фыркнул:
- Не вздумай отпираться. Не прокатит.
Я покосилась на него. С какой это радости он вдруг развеселился? Тем не менее, заготовленную речь произносить не стала. Знала его хорошо. Раз так уверен, значит, самые убедительные аргументы его не прошибут.
- Ладно. Пусть так. Но Димка пятнадцать лет прожил с мыслью, что он - сын Широкова. Даже помнит его. Димка такой нервотрепки не заслужил. Зачем его баламутить? Зачем отбирать память об отце?
- Об алкоголике, - безжалостно поправил меня Иван. И вдруг вскипел:
- А я, значит, это заслужил?!
Всю его веселость, как корова языком слизнула. Или веселость была показная? Он с грохотом отодвинул от себя чашку. Вскочил. Сунув руки в карманы, мерил комнату широкими шагами, зло поглядывал на меня.