Я, если правду говорить, не понимала Лидусю. По мне, что Горячева, что Заварихина - обе были хороши. Одна - воображала, другая - кривляка. Хрен редьки не слаще. Но как Лидуся не догадывается, что с ее братом многие наши девчонки побежали бы и на детский сеанс? Лишь бы пригласил. Я вот даже и мечтать о таком не смею.
- Сколько приводов? - проворчал тем временем Иван. - А сколько ни есть - все мои. Глупая ты, Катерина Алексеевна. Иди лучше домой.
И он, подмигнув, неожиданно чмокнул меня прямо в середину лба.
- Ну, вот, - обиделась я. - Додумался. В лоб поцеловал. В лоб только покойников целуют.
Повернулась, засопев, сделала два шага по лестнице. Выше подняться не успела.
- А тебя, значит, как живого человека поцеловать? - с интересом взглянул Иван и поймал меня за руку. - Тогда иди сюда!
- Ты что? - испугалась я.
- Ничего, - он несильно дернул меня к себе.
Такого я не ожидала. Потеряла равновесие, слетела вниз, налетела на него грудью и замерла в страхе. Ни дать, ни взять - кролик перед удавом. Хотела сказать, что целовать меня не надо никак. Но он уверенно обнял меня одной рукой за плечи, а другой взял за затылок. И я забыла о приготовленных словах.
- Ты что? - пролепетала испуганно, почти не дыша.
- Сейчас я покажу тебе, как живых людей целуют, - почему-то прошептал Иван и накрыл мои губы своим ртом. Первые несколько секунд от неожиданности ничего не понимала, ничего не чувствовала, а потом... Потом меня стало затягивать...
- Пусти! Пусти, дурак!
Никогда еще мне не приходилось так отбиваться. Взмокла вся. И он наконец разжал руки. Стоял растерянный, словно не понимал чего-то.
- Никогда больше так не делай, дурак несчастный! - заревела я и помчалась наверх.
- Я больше не буду, Катя, - виновато сказал он. Виновато и тихо. Будто ветер прошелестел вдогонку. Почти неслышно ступая, пошел вниз. Хлопнула подъездная дверь. Я остановилась. Перевела дыхание и прислонилась к стене. Стояла так в оцепенении долго, постепенно приходя в себя. На губах все еще сохранялось тепло поцелуя. И какой-то солоноватый привкус. Не поймешь, приятно или до омерзения противно? Вот ведь пакостник какой! С Шурочкой Горячевой гуляет и одновременно ко мне целоваться лезет. А может он надо мной посмеяться хотел, показать, что я не могу сама за себя заступиться? И я стала внушать себе, что и тепло на губах и солоноватый привкус вызывают тошноту у моего нежного организма. Дома закрылась в ванной. Целый час пыталась отмыть губы. И хозяйственным мылом, и детским, и стиральным порошком. И персолью пробовала. Наглоталась мыльной пены до одури. А вкус поцелуя все сохранялся. Никакие ухищрения не помогали.
Родители с Никитой обратили внимание на мой пришибленный вид, ноо понять, с чем он связан, так и не смогли. Никаких явных проступков на горизонте не отслеживалось. Тем не менее, я долго ощущала себя провинившейся и была тихой, точно мышка. Этот окаянный поцелуй никак не забывался. Его привкус ощущался целую неделю. Пока что-то не дернуло меня соскрести немного ржавчины со старой водопроводной трубы, неизвестно зачем валявшейся у Никиты под кроватью. И этой вот ржавчиной потереть губы. Как рукой сняло. Только чувство раскаяния осталось. Чего уж там, сама виновата. Вышло так, будто я напрашивалась на активные действия со стороны Ивана. Конечно, у меня и в мыслях не было ничего подобного. А как докажешь? Иван, наверное, теперь подсмеивается надо мной.
Кроме раскаяния, появилась непонятная неудовлетворенность. В душе все металось и рвалось. Голова распухала от непрошенных мыслей. Я заметила, что наблюдаю за Иваном, пристально слежу за ним. Больше того, ищу с ним случайных встреч. Злюсь до слез, если вижу рядом с ним кого-то из девчонок. Шурочку Горячеву возненавидела до трясучки. Выискивала в ней всевозможные недостатки. Напрасно, между прочим. Иван ни с того, ни с сего начал заигрывать с Заварихиной. Видимо, получал удовольствие от Шурочкиной ревности.