И дальше уже легко понес в дом. Теперь наш дом.
ЭПИЛОГ.
Летом воскресный день надо обязательно проводить с семьей. Желательно на даче. Только об этом и твердила тетя Маша Димке в последнее время. Как же! Послушал он ее! В июле он собирался вопреки моему мнению и при полной поддержке отца отбыть в трудовой лагерь. Поэтому июнь хотел отгулять, как заблагорассудится. Я возмущалась. Мой папочка, который на удивление спокойно воспринял появление возле меня Ивана, ожидаемой помощи не оказал, побаиваясь конфликта с новым зятем. Видимо, Иван потряс его своим спокойствием и невозмутимостью. Во всяком случае, мои родители за два последних месяца приезжали к нам уже дважды. Если учесть, что раньше подобные события происходили раз в год, то надо думать, Ивана через столько лет наконец признали достойным. Поэтому и в действия его предпочли не вмешиваться. Если он позволяет сыну бездельничать, пусть. Это его сын.
Хорошо хоть, что дальше поджаривания на солнышке у Борисовских прудов в компании Ларисы Коноваловой и парочки приятелей Димкина фантазия не простиралась. Иван только презрительно хмыкал. Вмешиваться не считал необходимым. Давал сыну время освоиться с новым семейным положением. Мне такой возможности не предоставил. В мае мы с ним активно трудились на даче у Лукиных. Сейчас начался период культурного отдыха. Так хотелось Ивану.
В эту субботу гуляли в Царицынском парке. Катались на лодке. Гребли по очереди. Разными физическими нагрузками и упражнениями Иван пытался укрепить мое пошатнувшееся здоровье. Я так ухайдакалась на веслах, что сегодня с утра устроила забастовку. Выставка икон прекрасно без меня существовала годами и еще неделю потерпит. Ни до какого Коломенского ноги мои не дойдут. Они завяжутся в узелок, и я рухну по дороге. А Ивану придется тащить меня на руках. Иван смеялся. На руках? Легко. Хоть всю жизнь. Но так ведь и ноги могут атрофироваться. Придется покупать инвалидную коляску.
Коляска коляской, а Иван меня все-таки пожалел. И теперь мы не хуже сына жарили на солнышке пятки. Только место выбрали поукромней. В овраге. Возле погреба для картошки. Обоих туда тянуло, словно магнитом.
Как заправские буржуи набили корзинку для пикников, то бишь, сумку на колесиках бутербродами и газировкой, полотенцами, детективами. И отправились к погребу на весь день. Играли в бадминтон. Брызгались мутной, грязноватой водой из Чертановки. Возились. Есть почему-то не хотелось. Только пили. Часам к трем угомонились. И теперь валялись на стареньком байковом одеяле, в которое я когда-то заворачивала грудного Димку. Подремывали.
- Вань... - лениво растягивая звуки, позвала я, - а, Вань!
- М-м-м... - сердито отозвался Иван. Не любил, когда его так называли. От меня хотел слышать исключительно "Ванечка".
- Я спросить хотела...
- Спрашивайте - отвечаем, - пробормотал он, не открывая глаз.
- А почему мы с тобой сюда пошли? Могли бы вслед за сыном отправиться.
Вслед за сыном я, конечно, не отправилась бы. Но ведь существовало много уголков, где приятно искупаться и позагорать.
- Элементарно, - Иван открыл один глаз. - Это священное место. Здесь ты в меня влюбилась.
- Здесь? - возмутилась я. - Это когда же?
Иван фыркнул и стал убедительно доказывать, что влюбилась я в него, когда он вытаскивал меня из ямы. Иначе зачем я потом так радовалась ему, так улыбалась из окна? Когда? А когда болела. Ну, не знаю. На мой взгляд, влюбилась я в него гораздо позже. Может, в четвертом классе. Что? Пуговица? Тогда в первом. Или еще раньше. Не помню.
- А ты когда?
- Не знаю, - Иван приподнялся на локте, пригладил свободной рукой колечки волос на висках и у лба. - Наверное, всегда.
- Так не бывает.
- Очень даже бывает, - он протянул руку и подгреб меня поближе. - В тот день вы переезжали. Я у вашего подъезда сидел. Ты ко мне подошла. Заметь, сама подошла. Я тебя не звал. На тебе еще платье было... Красивое такое... Белое, в синий горох. С бантом. И косы... Твои косы сразили меня наповал!
- Я не к тебе подошла. Я щенка хотела посмотреть. Как его звали? Не помню...
- Щенка? Чарли.