Я лишь пожал плечами.

— Ты не тратил времени… на порядок в доме. Это видно с порога. Собой ты тоже не занимался. Вид у тебя ужасный.

— Спасибо. И ты явился лишь за тем, чтобы мне это выложить?

— Если хочешь знать, я хотел к тебе заскочить. Но ты прав. Мне позвонила озабоченная дама — миссис Всевидящая. Та, у которой собака.

— Миссис Зигель?

— Точно. Я как-то сказал тебе, что все это дерьмо спалит тебя дотла. И ты уже горишь. Только взгляни! — Он широким взмахом руки обвёл комнату: — Очень смахивает на Багдад. И посмотри на себя. Ты же загибаешься.

— Весьма тронут твоей заботой.

— Просто я чувствую себя перед тобой в долгу. Мне не следовало покупаться на ту окровавленную футболку. — Его лицо скривилось от отвращения к самому себе, и он медленно и печально покачал своей огромной головой. — Мерзавец обвёл нас вокруг пальца.

— Ну и что должны означать твои стенания? Что-то вроде подсчёта потерь и убытков?

Эти слова ещё не успели сорваться с моих губ, как я уже успел о них пожалеть.

Я вёл себя, как обиженный подросток, пытающийся дать отпор своему папаше. Я вовсе не хотел этого. Мне нравился Шоффлер, и я знал, что его привело ко мне простое человеческое сочувствие. А если быть честным до конца, то его присутствие в кухне приносило мне облегчение. Мои контакты с представителями рода человеческого сузились до кратких встреч с Деймоном в «Булочной Уатса» и Консуэлой в пиццерии «Вейс».

Шоффлер, почувствовав себя оскорблённым, не просто встал, а вскочил на ноги:

— Знаешь что? Имел я тебя!

Он швырнул почти полную пивную бутылку в мусорный бак и зашагал к двери.

Я потащился следом, не зная, что сказать. Когда он, уже стоя на пороге, повернулся ко мне, я увидел, что его лицо побагровело. Я же чувствовал себя просто ужасно.

— Я не хотел этого, Рей. Прости. Не знаю…

— Я, Алекс, считал тебя своим другом, — отмахнувшись от моих извинений, сказал детектив. — И пришёл к тебе как друг. И то дерьмо, которым ты занимаешься, — он снова печально покачал головой, — может быть, и стоит того, чтобы им заниматься. Кто знает, может, ты и найдёшь в нём жемчужное зерно. Но это будет как крупный выигрыш в лотерею. За все годы службы я не слышал, чтобы такого рода упражнения приносили пользу. Никогда.

Я поднял обе руки, словно отдаваясь на милость победителя:

— Не могу же я сидеть просто так, ничего не делая.

— А записи ты хотя бы вёл? Фиксировал на бумаге то, что делал?

— В этом смысле я — твой верный ученик. Мой рабочий блокнот уже имеет пятый номер. Я постоянно просматриваю заметки и могу повторить по памяти всё, что записал. Или почти все. Нет ни одного пункта, который я оставил бы без внимания.

— Тогда слушай. Отправляйся на воздух и купи пиццу. Несколько бутылок пива тоже не повредят. Я же тем временем взгляну, что ты там накатал.

— О'кей, — пожал я плечами.

* * *

Когда я вернулся, мы расчистили место на столе для пиццы, и я был отправлен на поиски салфеток. Я так давно не ходил за покупками, что бумажные салфетки в доме успели закончиться. Бумажных полотенец тоже не осталось. Поиски завершились тем, что я прошёл в столовую и извлёк пару светло-зелёных льняных салфеток из шкафа, где Лиз хранила самое ценное столовое бельё. Вид салфеток и фактура ткани под пальцами вызвали у меня поток воспоминаний о тех особо торжественных случаях, когда данные предметы обихода пускались в ход. Рождество, День благодарения, день рождения сыновей.

Шоффлер заткнул салфетку за воротник, отрезал кусок пиццы и не то что проглотил, а просто вдохнул его в себя.

— Будь я проклят! — выдавил он, залив пиццу изрядной порцией пива. — Все нёбо обжёг. Видимо, я прогулял урок, на котором учили искусству продлевать удовольствие.

— Кевин тоже всегда обжигался… — начал я, но тут же себя оборвал.

Я всегда яростно набрасывался на тех, кто говорил о моих мальчиках в прошедшем времени, а сейчас сам сделал то же самое.

Шоффлер кивнул, побарабанил кончиками пальцев по записной книжке номер три (она была отложена в сторону) и сказал:

— Здесь находится то, на что я на твоём месте обратил бы внимание. Я говорю о сёстрах Габлер.

— Девиц из шоу-бизнеса?