Шли дни, и поднятый журналистской братией тарарам понемногу стихал. Кевин и Шон упоминались в новостях все реже. Звонки, соболезнования по электронной почте и пожертвования тоже начали сходить на нет. Горячая линия едва теплилась, жёлтые ленты выцвели и истрепались, плакаты с изображением мальчиков исчезли из витрин магазинов, а их место заняли программы хоровой музыки, объявления о пропавших собаках и бюллетени общества «Бег ради здоровья».

Полиция тем временем «делала всё возможное», что в переводе на нормальный язык означало «кое-что». Пока шла проработка очередной версии, во мне каждый раз теплилась надежда, и это продолжалось до тех пор, пока Шоффлер не объявлял, что копы снова оказались в тупике.

Как-то вечером детектив заскочил к нам с упаковкой китайской еды и сказал, что полиция изучает людей или, скорее, инфраструктуру «Праздника Ренессанса» и, в частности, ищет высокого человека, рассылая куда только можно рисунки, описание собаки и тому подобное.

— Вы просто не поверите, — добавил он, — сколько поклонников средневековья обитает в этой стране.

— И сколько среди них «Дудочников в пёстром наряде»? — спросила Лиз.

— Не надо представлять его только в этом образе, — произнёс детектив, перестав на минуту жевать. — Костюм он мог использовать для маскировки. Это почти то же, что и человек в униформе. Возьмём, например, квартирную кражу, ограбление банка или нечто подобное. Вы можете мне не поверить, но свидетели преступления говорят лишь о человеке в униформе посыльной службы, комбинезоне автомеханика или синей робе водопроводчика.

— Ну а как же с Дудочником? — прервал я его теоретические рассуждения. — Что-нибудь удалось выяснить?

— Пока ничего, — поморщился Шоффлер, — если не считать нескольких явлений Элвиса Пресли народу.

* * *

Большую часть недели я проводил в Кромвеле в обществе самых упорных волонтёров, собиравшихся каждый божий день, чтобы, несмотря на безумную жару, продолжить поиски. Я с радостью проделывал длинный путь, поскольку это было подобием каких-то активных действий. Кроме того, мне хотелось выбраться из дома.

Но однажды, продираясь через густой подлесок, я вдруг понял, что участвую в поисках, не надеясь найти следы детей и даже не боясь случайно на них наткнуться. Я уже не верил, что под опавшими листьями и ветками мы вдруг увидим их маленькие разлагающиеся тела. А вот Лиз представляла все совершенно в ином свете. Она вела поиски с яростным упорством, и я понимал, что именно она рассчитывает найти.

Лично я считал, что мальчики находятся у Дудочника, кем бы тот ни был. Я верил, что Кевин и Шон живы, не опасаясь очередных обвинений в беспочвенных иллюзиях и вопреки собственным сомнениям. Для Лиз поиски в компании добровольцев были своего рода ритуалом, воплощением её преданности мальчикам. Это очень походило на религиозный экстаз или паломничество по святым местам.

Некоторые волонтёры меня настораживали. Я не понимал рвения, с которым они вели поиски. Меня удивляла их неукротимая готовность продираться через заросли ядовитого плюща, отмахиваясь от назойливых насекомых. К этому времени я знал почти их всех. Большинство этих людей принадлежало к категории энтузиастов, из тех, что собирают средства на борьбу с раком груди или строительство детской площадки. А часть волонтёров меня просто тревожила. Меня, например, беспокоил неукротимый огонь, пылавший в глазах одного из мужчин, и смущал религиозный фанатизм пары женщин.

Меня интересовал их образ жизни с учётом времени, которое они тратят на общественные дела. Иногда я даже думал, что кто-то из них мог быть причастен к похищению и теперь информирует Дудочника обо всех наших действиях. Стыдясь своих подозрений, я тем не менее составил досье с их именами, адресами, роде занятий, семейном положении, доходах, причудах и хобби. Все эти данные я отправил частному детективу Мэри Макгафферти.

* * *

Наши с Лиз отношения продолжали ухудшаться. Первые несколько дней после похищения детей мы находили некоторое утешение в обществе друг друга. Ведь это, что ни говори, была наша общая потеря.