Один из них начал взбираться на скалу. Из своего подъёма он секрета не делал. Парень громко пыхтел и время от времени чертыхался, за что я был ему весьма благодарен, поскольку эти звуки позволяли мне следить за восхождением.

Подъём на вершину занял у меня почти полчаса, он же сделал это меньше чем за десять минут. Он возник из тумана, зацепился руками за платформу и, легко подтянувшись, оказался на ней. Это был крупный мускулистый парень с гладко выбритой головой. Татуировка в стиле маори, начинаясь высоко на шее, ныряла под воротник его штормовки. Парень снял крышку с металлической коробки, закреплённой на скале под верхним кабелем, и повернул головку выключателя. Вынув из кармана радиотелефон, он поднёс его к губам и произнёс:

— О'кей. Пускайте.

Я понял, что предстоит пробная прогонка оборудования.

Снизу кто-то бросил верёвку, и та сразу угодила в петлю. Прикреплённый к верхнему кабелю механизм, повинуясь радиосигналу снизу, пришёл в движение. На конце верёвки наверняка находился какой-то датчик, поскольку похожий на гибкую трубу аппарат быстро нащупал верёвку и зацепился за неё. Шкивы на обеих скалах пришли в движение, и верёвка натянулась как струна. Все механизмы работали на удивление тихо: даже находясь рядом, я слышал лишь едва различимое жужжание.

— Порядок, — негромко произнёс в микрофон парень с татуировкой. — Спускаюсь.

Он нажал на какую-то кнопку в металлической коробке, и механизм заработал в обратную сторону. Кабели провисли, держащие верёвку зажимы раскрылись, и та упала на землю.

К моему великому облегчению, бритоголовый тоже начал спуск.

* * *

Через двадцать минут я услышал звук ситара в сопровождении барабанов. Вскоре начали прибывать гости. Приближаясь к арене, они производили неимоверный шум.

Я старался не думать о «гостях», которые чокались бокалами и о чём-то весело болтали. Слов я не слышал, и до меня долетал лишь гул голосов.

В какой-то момент у меня запершило в горле, и я лишь ценой огромных усилий сумел подавить кашель. От напряжения на глазах выступили слёзы. Все тело окаменело, и я не знал, смогу ли действовать, когда придёт время.

А затем началось представление. Я слышал шутки и весёлую болтовню Бодро. Время от времени до меня доносился голосок Кевина, а может быть, и Шона. Публика взрывалась хохотом, громко аплодировала, а порой и охала от изумления.

Дудочник демонстрировал своё искусство.

* * *

И вот началось то, чего я так долго ждал. Дудочник бросил вверх верёвку, сопроводив это действие командой:

— Замри там!

Верёвка не послушалась и хлопнулась перед ним на землю.

— Не знаю, в чём дело, — печально произнёс Байрон. — Небеса меня отвергают.

В публике послышались смешки.

— Я должен сосредоточиться.

Верёвка снова упала на землю.

Дудочник опять пожаловался на судьбу и попросил публику помочь ему заставить верёвку «зацепиться за небо».

Детский голос произнёс какие-то слова (я не слышал, какие именно), но они вызвали взрыв хохота. Ещё одна попытка, и я увидел, как конец верёвки, скрывшись от публики в тумане, возник перед моими глазами. Зажимы успешно справились со своей задачей, шкивы начали вращаться, верёвка натянулась, а зрители разразились восторженными криками.

— Посмотрим, насколько крепко держат её небеса, — сказал Дудочник и подёргал за верёвку. Та затрепетала, но «небеса» держали её прочно. — А почему бы тебе на неё не залезть? — спросил Дудочник у моего сына. — Посмотришь, что там. Наверху.

— Не знаю, — неуверенно ответил Кевин. — Это о-очень высоко.

— Лезь! Я тебе приказываю! — велел Дудочник.

— Ну хорошо.

Когда мальчик начал карабкаться вверх, раздались дружные аплодисменты.

Дудочник продолжал беседовать со зрителями, но я его не слушал. Я следил за колеблющейся верёвкой.

И вот наконец я увидел сына. Из тумана вынырнула белокурая головка Кевина.

На нём были набедренная повязка и широкая лента через плечо. Ребёнок настолько сосредоточился на подъёме, что не смотрел на платформу, пока не оказался в верхней точке каната. Когда он увидел меня, на его личике появилось неподдельное изумление. Я стоял со слезами на глазах, приложив палец к губам и покачивая головой. И вдруг я с ужасом подумал, что от пережитого потрясения сын может сорваться в пропасть.