За стол сели впятером: Сандра, Шольц, сэр Грэхем, Милош и Груман. Мужчины были в смокингах, и все, включая механика, выглядели в них совершенно естественно. На Сандре было новое платье, накануне привезенное Джонни: два полотнища тонкой ярко-алой материи, наподобие греческой туники схваченные на плечах серебряными пряжками; длинная, мягко охватывающая бедра юбка, при каждом движении взлетавшая легкими складками… Платье безумно понравилось девушке еще и потому, что до сих пор ей приходилось носить одежду сдержанных холодных тонов, а этот алый цвет, казалось, согревал саму душу.

На правах хозяйки дома она вручила гостям подарки. Груман получил перчатки из желтой кожи, Милош — белый шерстяной свитер, купленный в дорогом магазине. Сэру Грэхему она, немного робея, преподнесла китайскую фарфоровую вазу — этот подарок был выбран по совету леди Трэйлстоун. А Шольц под дружный смех присутствующих за столом разглядывал каменное крылатое существо. Невостребованным остался дорогой альбом, посвященный истории Вестминстерского аббатства, до недавнего времени красовавшийся в витрине букинистического магазина, где Сандра присмотрела его для Расти. Но рыжая девчонка к празднику так и не появилась.

Несмотря на это огорчавшее Сандру обстоятельство, вечер прошел весело, и даже сэр Грэхем был менее чопорен, чем обычно. Все оценили отлично приготовленную индейку и традиционный английский пудинг, хотя Милош и заметил, что кухарке Сандры стоило бы взять несколько уроков у непревзойденной миссис Берри.

Ближе к полночи гости засобирались. Накинув длинное пальто из голубой норки, Сандра вышла на крыльцо провожать гостей. Шофер Грэхема помог сесть в машину своему хозяину, а новый шофер Сандры выкатил из гаража синий микроавтобус, в который погрузились слегка раскрасневшиеся от вина Милош с Груманом. Однако Шольц не тронулся с места, и девушка поняла, что он останется с ней. Кутаясь в мех, она смотрела вслед огням отъезжавших машин, мерцающим за пеленой усилившегося к ночи снега. Между снежных туч выглянула луна, и весь пейзаж стал похож на старинную рождественскую открытку.

— Ты замерзнешь, детка, пойдем в дом, — с замирающим сердцем услышала Сандра тихий голос Урмаса.

Они вернулись в столовую, где прислуга уже заменила догоревшие свечи. Взяв бокал, Шольц налил в него густого красного вина и протянул Сандре. Пригубив бокал, она почувствовала, как горят ее щеки — от вина, от тепла после холодного воздуха, от страстного желания любви. Она стояла у стола, а Шольц сидел в кресле и внимательно смотрел на нее. Отсветы догоравшего в камине пламени плясали в его прищуренных глазах, отчего он казался еще больше похожим на подаренное девушкой существо. «Исчадье ада», — вспомнила она латинскую надпись на фигурке, усмехнулась и, по-прежнему держа в руке бокал, медленно пошла к креслу. Он уже поднимался ей навстречу. Положив руки на плечи девушки, он расстегнул серебряные пряжки, и два полотнища тонкой материи с тихим шорохом соскользнули вниз, кровавой пеной взметнувшись у ног.

Потом мужчина привлек ее к себе, ткань его смокинга коснулась ее нежной упругой груди. Бокал с недопитым красным вином выпал из руки, и первый стон Сандры раздался одновременно со звоном вдребезги разбившегося хрусталя.

Закутанная в халат, она медленно расчесывала волосы перед старинным трюмо и почти не узнавала себя: в лице отразившейся в зеркале женщины было столько покоя, умиротворения и чего-то еще, чего она никогда не подозревала в себе и названия чему не знала… Потом за ее спиной возник Шольц, в руках у него был какой-то пакет.

— Что это?

— Это мой подарок на Рождество, детка, — он протянул пакет ей.

Развернув его, она достала толстую тетрадь в коленкоровой обложке с обтрепанными краями. Девушка открыла ее. На первой пожелтевшей странице четкими крупными буквами было выведено: Мария Козинцева. Руки Сандры дрогнули. Козинцева — была девичья фамилия ее матери…