– Как я тебе однажды уже сказал, ты очень храбрый человек, Джеффри Дюран.

– Дюран мертв! – отрезал Льюис.

Директор улыбнулся.

– Вот и я о том же.

Взяв со стола пачку сигарет «Ротманс», он зажег одну, неторопливо затянулся, пустив пленнику в лицо струйку дыма, и продолжил:

– Ты меня возненавидишь, но я тебе все-таки скажу: я нисколько не сомневался, что ты направишься именно сюда. – Хирург помедлил. – У секретаря в приемной лежит твоя фотография.

Лью ничего не ответил. Только молча поерзал в кресле: как же он ненавидел этого человека!

Опдаал покачал головой, изображая, будто находится в замешательстве.

– О чем ты думал? Рассчитывал застать меня врасплох? Не смеши: я собрал на тебя досье в фут толщиной. В самом прямом смысле слова. Так что вряд ли ты мог меня чем-нибудь удивить – разве что пуститься в пляс. – Он усмехнулся и стряхнул пепел.

Все внутри закипало при виде этого самодовольного индюка – впрочем, пока Макбрайду удавалось сохранять хотя бы внешнее хладнокровие.

Хирург возвел глаза к потолку:

– Итак, что будем делать? – И, переведя взгляд на Льюиса, добавил: – Принимаю предложения.

– Прекрасно. Тогда избавь меня от своего присутствия! – прошипел тот.

Опдаал громко рассмеялся, выражая явное одобрение смелости пленника, и погрозил пальцем:

– Ты весельчак. Только бравада теперь не поможет. Впрочем, тебе уже ничто не поможет, поэтому, ладно уж, повеселись напоследок. – Норвежец замолчал и принялся внимательно рассматривать сидящего перед ним человека. Затем, кивнув в сторону заброшенной в дальний угол кабинета коробки, спросил: – И кого ты изображал? Разносчика?

Макбрайд не ответил, и хирург поджал губы с деланным благоговейным трепетом.

– Какая изобретательность!

По правде говоря, это была не беседа, а издевательство, и Льюис понимал это, как никто другой. Опдаал развлекался, играл с ним – пусть. Чем дольше он будет говорить, тем скорее Эйдриен вступит в игру. Хотя, положа руку на сердце, Лью не особенно рассчитывал на помощь полиции – скорее он надеялся, что ему удастся выбраться из смирительной рубашки.

– Не могу тебя отпустить, и ты сам знаешь почему. Хотя, наверное, с моей стороны это черная неблагодарность. – Хирург ненадолго посерьезнел. – Ты замечательно поработал с де Гроотом – и я представляю всю трудность лечебного процесса: он не такой, как остальные.

– В каком смысле? – поинтересовался Льюис.

Опдаал отмахнулся.

– Клиника – место скрытого размещения резервов, выражаясь по-военному. Какой день ни возьми – к нам поступают от десяти до пятнадцати молодых мужчин и женщин с серьезными нарушениями пищеварительной системы и наркозависимостью на той стадии, когда эти люди уже фактически стали калеками. Из этих несчастных созданий мы выбираем тех, у кого есть склонность создавать о себе неверное представление. Здесь очень помогает благотворительная работа – с нами сотрудничают опекунские службы и интернаты. Видишь ли, мы предпочитаем иметь дело с сиротами: нет лишних проблем с родственниками.

– А де Гроот? – спросил Льюис.

– А вот он – случай особый. Нам потребовался человек с опытом и знаниями Хенрика, так что пришлось пойти на… – хирург покрутил пальцем в воздухе, подбирая слово, – скажем так, на «принудительную вербовку». Поэтому Хенрик не так хорошо вписывается в общие рамки, как хотелось бы.

– А какие у него опыт и знания? – удивился Макбрайд: де Гроот занимался противопожарными системами.

– С ним пришлось попотеть, чтобы он стал тем обаятельным и свойским парнем, с которым ты общался. И все равно нашу благодарность ты заслужил. – Опдаал замолчал, строго свел брови и склонился к пленнику, рассматривая его с напускным интересом. – Ого, да с тебя пот градом.