Ветер трепал листья пальм, за которыми виднелась черно-синяя гладь Мексиканского залива – на воде дрожали белые пенные барашки. Макбрайду казалось, что воздух буквально пронизан электричеством. В обставленном старой ротанговой мебелью зале хозяевами себя чувствовали растения: фиги с узкими листьями, папоротники, гибискусы, цитрусовые деревья в огромных глазурованных горшках… У самой двери цвели, наполняя воздух приторным благоуханием, гардении.
Мами устроилась на диване между гостями и положила на колени альбом. Открыв его, она принялась быстро переворачивать страницы, одну за другой, нигде не задерживаясь подолгу.
– Родительский дом, – проговорила голландка. – В Амстельвине.
– Какая прелесть, – заметила Эйдриен и не слукавила: дом и впрямь выглядел роскошно.
– Они оба работали в банке, – поведала хозяйка. – А мама при этом еще участвовала в феминистском движении. Настоящая «Долли Мина»![47]
Мами переворачивала страницы и мечтательно рассматривала снимки.
– Мой брат Роэл, – вздохнула она. – Такой красавец!
– Вы с ним видитесь?
– О нет. Роэл умер во время войны.
– Погиб на фронте? – уточнил Макбрайд.
Хозяйка покачала головой:
– Нет. Туберкулез.
Другая фотография – на этот раз молодой женщины, которая сидела за столиком кафе. Судя по всему, в Европе.
– Угадаете, кто это? – кокетливо спросила престарелая женщина.
Лью улыбнулся.
– Тут и сомнений быть не может, – ответил он. – Это Грета Гарбо. Я ее где угодно узнаю.
Мами пьяно захохотала и оглушительно гаркнула:
– Ага! Какой милый человек и такой лжец!
– А ведь это вы, правда? – спросила Эйдриен. – Какая хорошенькая!
– И вы очень добры, милая, спасибо, – ответила хозяйка. Затем перевернула еще одну страницу и постучала указательным пальцем по небольшому снимку форматом пять на семь. На карточке позировали с полдюжины мужчин: друзья расположились на элегантной террасе домика в Альпах.
– Вот! – сказал Мами Винкельман. – Это я и хотела вам показать.
Перед ними лежал снимок оттенка сепии, напечатанный в коричневых тонах. Мужчины стояли рядами: три на заднем плане и столько же впереди, преклонив колено. Они были одеты в старомодные костюмы для пешего туризма: трикотажные панталоны, гетры, тяжелые ботинки и узорчатые шерстяные свитера.
– Вот Каль. Как всегда, в самом центре событий.
Эйдриен вгляделась в фотографию. Кальвин Крейн с друзьями, судя по всему, только что вернулись с прогулки в Альпах. В молодости глава фонда был довольно хорош собой: темные глаза, широкие плечи, орлиный нос и продольная ямка на подбородке. По левую руку от него стоял крупный румяный скандинав с широкими скулами и светлыми волосами. Почти бесцветные глаза пристально смотрели в камеру из-под полуопущенных век.
– А кто это рядом с мистером Крейном? – поинтересовался Макбрайд. Человек на снимке казался на удивление знакомым.
– Это Ральф Опдаал. Они с Калем вместе работали.
– В Институте? – уточнила Эйдриен.
– Конечно. Гуннар – его сын, – пояснила хозяйка, извлекла фотографию из уголков, которыми та крепилась к странице альбома, и перевернула ее. На обороте вылинявшими синими чернилами было написано:
«Айгер, Мёнх и Юнгфрау
Справа налево: У. Колби, Дж. Деменил, Ф. Наги.
В первом ряду: Т. Барнерс, К. Крейн, Р. Опдаал.
8 сентября 1952 г. Отель “Палас Айгер”»
– А кто остальные? – поинтересовался Льюис.
Мами заговорщически улыбнулась и поведала:
– Шпионы.
– Они часто ходили в горы? – спросила Эйдриен.
Голландка покачала головой:
– Нет. Насколько я помню, первый и единственный раз. Да и встретились-то они по делу. – Рассказчица задумалась и решительно кивнула, словно что-то припомнив. – А-а, знаю! Они только что открыли клинику.
– Клинику Прудхомма? – предположила гостья.
Мами кивнула:
– Да. И решили отпраздновать.
– Как к вам попал этот снимок? – удивился Льюис.
– Как попал? Я сама его сделала, – ответила Мами. – Это мой почерк, а не Каля. Он вообще тогда мало фотографировался. – Винкельман быстро пролистала несколько страниц и нашла еще одно фото. – Вот второй из снимков – по крайней мере из тех, что сохранились у меня. Может, у Теи что-нибудь осталось.