Девушка говорила правду, но Дюран не знал ответа. Это показалось странным даже ему. Он никогда не задумывался о пляжном домике. Кому дом принадлежит? Был ли он когда-нибудь его собственностью? Судя по всему – да, но Дюран не поручился бы. Он никогда раньше не задавался этим вопросом. А все воспоминания о пляжном домике восходили к раннему детству: игры, «Монополия» и как он мальчишкой резвится в волнах.

«Память вернется, и все разрешится само собой, – думал Дюран. – Стоит только увидеть дом детства…»

Некоторые коттеджи, попадавшиеся навстречу, построили недавно. Они стояли на сваях – надежная защита на случай урагана. В основной своей массе дома эти выглядели крупнее, чем старые здания. Ветер лениво шевелил тканые флаги – маяки, крабы, подсолнухи, привидения. Дюран не узнавал их, но все прочее осталось по-прежнему. Вплоть до вывесок риэлтеров почти перед каждым домом: «Сдается. Анна Лайотта. Хикман риэлторз», «Сдается. Коннор риэлти Ko». Добрые старые фирмы. У них можно снять домик на пляже с понедельной оплатой хоть на все лето – если семьи-владельцы в отъезде. Дюран попытался вспомнить, проводил ли он с родителями здесь все лето, – и не смог.

– Так что? – спросила Эйдриен.

– О чем ты?

– Я спросила…

– Я не знаю, – ответил Дюран, думая о своем. – Не знаю, что случилось с «Пляжным раем» после смерти родителей.

– Но тебе следовало…

– Я просто хочу увидеть, – перебил он, – к тому же дом уже за углом.

Джефф свернул на Третью авеню и начал вслух считывать номера домов: сто тринадцать, сто одиннадцать…

– Мой дом пятый слева. А вот и он.

Старый домик. На ветру дрожал немного ободранный указатель, прикрепленный к столбику почтового ящика на асфальтированной площадке перед домом:

«Гнездышко Джилл».

Дюран вылез из автомобиля и уставился на надпись, вскоре к нему присоединилась спутница. Воздух пах морем, слышался тихий шепот прибоя всего в квартале от дома.

– Ему дали другое имя, – заметила Эйдриен. – Все очень просто: дом купила некто по имени Джилл.

Джеффри покачал головой:

– Это не он.

– Что?

Дюран положил руку на лоб, закрыл глаза и стал вспоминать то, что здесь отсутствовало: округлую веранду, широкие деревянные ступени, ведущие к крыльцу. Прямые встроенные окна на втором этаже. Дюран пытался понять, как дом в его воображении должен измениться, перестроиться, чтобы стать тем, что стоял перед глазами: узкое рамочное сооружение с двумя ступеньками перед дверью, ни крыльца, ни флигеля. Никаких гортензий и белых камней, где прячут ключ.

– Это не он.

По предложению Эйдриен они почти час колесили по улицам старого Бетани. Может, Дюран перепутал адрес. Может, дом снесли. Может… Только вот, как он ни старался наложить существующее в его памяти здание на окружающий ландшафт, ничего не выходило. «Пляжный рай» оказался фикцией.

– О Боже, – проговорила его спутница, когда они остановились выпить кофе и представилась возможность взглянуть на разбитую заднюю часть «доджа». – Да уж, хорошенькая встряска для моего бюджета. – Эйдриен тихонько хихикнула. – Хотя пятнадцать баксов в день – страховка на случай ДТП – как раз и вылилась бы в эту сумму.

– Я тебе верну деньги.

Она покачала головой:

– Забудь – мой кредит покроет. Только все это обещает массу бумажной волокиты.

Горе-путешественники вошли в придорожное кафе и очутились под прицелом дюжины глаз.

– Госссподи, что стряслось? – спросила официантка, взглянув на запекшийся в волосах Эйдриен шмоток крови.

– Ударилась головой, – ответила та, направляясь в туалетную комнату.

В ее отсутствие Дюран сидел за столиком и размышлял о свалившемся на него несчастье. Теперь он убедился, что с ним происходит нечто чудовищно неправильное. Он не тот, кем себе казался, и его воспоминания принадлежат не ему. По крайней мере те, что сохранила долговременная память.

Однако прошлая ночь – реальна, в чем Джеффри ни на минуту не усомнился. Слишком многое еще болело: ныли ребра, и язык был порезан так, что речь давалась с трудом. И его воображение не смогло бы само изобрести тот звук, который до сих пор стоял в ушах, – хруст ломающейся шеи громилы.

Звук этот был объемен, как и боль, которую он ощущал. И так же как боль, звук отказывался уходить, а значит, он реален.