Она подождала, когда за мужчиной закроется дверь, и отвернулась только, чтобы увидеть столпившихся у коновязи лошадей. Чуть в стороне стоял гнедой жеребец.

Алисон уже видела этого коня раньше! Как, впрочем, и мальчика, державшего жеребца под уздцы.

Алисон, не задумываясь, подобрала юбки и почти побежала через двор.

– Махмуд! Это ты! – закричала она, испугав ребенка и лошадь. – Что ты делаешь здесь? – начала она допрашивать слугу, как только тому удалось усмирить коня. – Никогда не ожидала снова увидеть тебя!

– Госпожа! – Изуродованное лицо Махмуда на миг осветилось радостью, но тут же снова приняло настороженное выражение. – Я не знаю вас, госпожа! Вы приняли меня за другого.

– Не знаешь… Конечно, ты меня знаешь! О чем ты, спрашивается, толкуешь?

Голос Махмуда упал до едва слышного шепота:

– Не стоит, чтобы нас видели вместе, госпожа.

Сбитая с толку, Алисон огляделась и увидела, что редкие прохожие бросают в их сторону любопытствующие взгляды. Стоявший в нескольких шагах Чанд укоризненно взирал на госпожу.

– Я притворюсь, что восхищаюсь жеребцом и хочу его купить.

– Но он не продается, госпожа!

– Знаю, но ведь могу же я спросить?! Какой от этого вред? Ну, а теперь расскажи, что привело тебя сюда.

Махмуд неловко помялся. Лицо его снова помрачнело.

– Разве вы не слышали о поражении нашей армии?

– Да… и мне очень жаль, Махмуд. Я хотела бы, чтобы исход был другим.

– Ему следовало быть другим! Аллах не мог покинуть правоверных, чтобы принять сторону французских собак, этого глупого отродья змей и скорпионов!

Алисон пробормотала подходящие случаю утешения.

– Но что твой хозяин делает здесь… ведь это Джафара я видела сейчас?

Махмуд долго молчал, и Алисон прикусила губу, пытаясь справиться с нетерпением.

– Махмуд, пожалуйста, ты должен сказать мне.

– Повелитель здесь по поручению султана арабов Абдель Кадера.

– И зачем именно?

– Я всего лишь слуга и не могу говорить за господина.

Махмуд, очевидно, не намеревался ничего ей рассказывать, но Алисон не думала сдаваться. В конце концов ей удалось вытянуть из мальчика, что Джафар приехал обсудить условия ссылки низвергнутого вождя. Он представился французским властям как Николас Стерлинг, внук герцога Морлендского.

Алисон в ужасе и смятении уставилась на Махмуда, не зная, что предпринять. В надежде помочь султану Джафар скрыл свое берберское происхождение, очевидно, считая, что громкое имя и связи в самых высоких английских кругах будут способствовать облегчению участи Абдель Кадера. Но даже в европейской одежде Эрве сможет легко узнать берберского воина, похитившего Алисон и едва не убившего его самого. И тогда полковник отдаст в руки французских властей одного из их злейших врагов.

Алисон задрожала от страха. Необходимо немедленно найти Эрве и помешать ему увидеть Джафара.

Бросив несколько слов Махмуду и приказав ему ждать, Алисон повернулась и решительно вошла в дом, где дядя Оноре как раз прощался со знакомым. Проскользнув мимо удивленного дяди, Алисон вновь вошла в кабинет Эрве, но его там уже не было. Адъютант вежливо объяснил, что полковник проводит совещание с важными правительственными чиновниками и его нельзя беспокоить.

Вместе с дядей Оноре она вышла на улицу и обнаружила, что в довершение всего Махмуд и лошади исчезли. Она хотела поискать его, но Оноре решительно воспротивился, и девушка не осмелилась возражать дяде. До сих пор он не возражал и не выдавал Джафара, но вряд ли и дальше будет молчать, узнав, что появилась возможность отдать похитителя в руки правосудия.

И, вместо того, чтобы протестовать, Алисон нехотя отправилась домой. Она не могла ни есть, ни спать, не находила себе места и каждую минуту боялась услышать новость о поимке свирепого вождя берберов, ее бесстрашного возлюбленного.

Те же самые мысли не давали покоя Джафару. Он рисковал быть узнанным, но должен был участвовать в переговорах, поскольку не мог иначе. Если существовала хотя бы малейшая возможность повлиять на судьбу султана, необходимо ею воспользоваться. Поэтому Джафар участвовал в совещании, созванном его высочеством, герцогом Д'Омалем, полный решимости использовать влияние своей семьи и собственное положение, чтобы воздействовать на общественное мнение.