Не поговорили… Мой необдуманный звонок не в счет. Может, он бы мне сказал что-нибудь в свое оправдание, а может, даже бы соврал. Может, я бы сделала вид, что поверила, и наши встречи продолжились. Плохой мир лучше доброй ссоры. Или ушла… Зато не преминула бы ему высказать наболевшее. Особенно про его слишком задранный ввысь нос.

Вот про нос — всенепременно.

Высказать… и поблагодарить. За то, что он для меня сделал. А потом уйти…

Вместо этого я, лежа на больничной койке, мучаюсь раскаянием. Он хороший человек, он лучший из муж… О-ой, оставим патетику!

Короче, если убрать его спесь и злой язык, и еще некоторые недостатки, я бы сказала, что он…

Он просто самый любимый. Со всеми недостатками.

А теперь, Вероника, забудь. Все вышло так, как вышло.

Новый год ты встречаешь в больничной палате, в полном одиночестве.

Ничего страшного.

У меня есть небо и звезды. В палате темно: я специально выключила свет, иначе не различить ничего за окном.

Ближе к двенадцати я все еще сидела на подоконнике (благо это старые, еще советские, а не новомодные пластиковые, и мой вес легко могли выдержать), куталась в теплую шаль и смотрела в ночное небо, полное мерцающих звезд.

Смотрела вверх и думала о том, что и над Стасом это же небо, и я, вопреки всему, что произошло, испытываю к нему самые теплые чувства.

Спасибо, Отче, что он у меня был.

Новогоднюю ночь Стас одиноко проскучал дома.

Его звали многие: Туз с усмешкой предложил остаться, уже ожидая отказа, Димыч рекламировал встречу Нового года с его шумной семьей, обещая незабываемую ночь с нервной Дианкой и вопящими детками («Чтобы ты, Стасон, не обольщался: с детьми о-очень тяжко»), парни с тренировки, Михалыч — все как один зазывали Стаса. Раньше Стас сам приглашал всех на дачу — или Новогодние ночи проводил в ресторанах, а еще раньше — в гостях у Алексея Георгиевича. Теперь он не мог поехать за город — пока не зарубцевались раны, в коттедже не появится. С ним связано слишком много, и все произошло недавно.

Пить в новогоднюю ночь Стас не стал: пристыдил презрительный взгляд Туза. Побрился, надел праздничную рубашку, новые джинсы, заказал себе японской еды — чисто символически.

Снял со стены фотографию, поставив на подоконник, зажег перед ней церковную свечку: зашел в храм сразу как из Москвы приехал, постоял перед иконами.

Пусть им будет потеплее: одному — живому, другому — умершему.

Такого Стас еще не делал никогда в жизни.

Приглушил свет и разложил на столе роллы — все как надо — достал из принесенного пакета палочки.

«Живем, блин», — сказал бы Пуля, если бы в их тушеночные учения где-нибудь в горах, полях или болотах кто-нибудь завез японские роскошества, а не выдавались бы надоевшие сухпайки с вечным «Адаптоном», яблочным пюре, кашами с мясом, незабываемой военной тушенкой да витаминками — по одной на сухпаек.

Иногда вместо тушенки попадался зеленый горошек (обычно в банках без маркировки). Вот тогда было свинство, и приходилось жрать несчастный горох под приколы более удачливых товарищей. А иногда не везло всем, и ржали над этим, изощряясь в приколах, вместе…

За прошедшие дни Стас чего только не передумал. Главное: как занять себя, чтобы отпустило. Москва не помогла. Уже рассматривал и Египет, и Турцию, и Доминиканскую республику. Была даже залетная идея вернуться в армию, а еще лучше — поехать на Кавказ, отыскать там Пулю, набить ему морду за то, что связался с моджахедами, и увезти сюда. Совершенно бредовая идея, но Стаса она развлекла: он начал было строить планы по возвращению блудного Пули, но потом признался себе, что вряд ли ему позволят аферу провернуть. Да Пуля сам его отправит домой первым же поездом, и хорошо, если не грузом двести! Что ему стоит, первоклассному снайперу, нажать курок? С придурка станется.

А Вероники вновь не было дома. Не было дома и Жужика: Стас звонил долго, но из-за двери никто не залаял. Как и в первый раз.

Отмечать праздник вдруг расхотелось: роллы показались невкусными, мидии горчили. Наверно, надо было идти к Димычу и Дианке, там хотя бы он развеялся рядом с детьми и старым другом.