Дуб поразил меня. Его огромный и мощный ствол в метрах пяти от земли раздваивался, и уже два ствола тянулись раскидистыми ветвями к небу.

Видно было, что дуб старый, даже не очень внимательному и разбирающемуся в этом человеку: несколько крупных веток обломилось, кое-где треснула кора, дупло, образовавшееся в месте, где стволы разрастались, говорило о том, что дерево начинает умирать. Но дуб сдаваться времени не собирался, и нерушимо стоял, смиренно перенося все удары природы.

— Прямо как в «Войне и мире». Эпизод под кодовым названием «встреча с дубом». Если еще увижу и небо Аустерлица, тогда полный набор князя Болконского в постижении истины… — бормочу я.

— Че-го? Вероник, хоре меня пугать!

— М-м…Правильно говорят, меньше знаешь — крепче спишь. Не обращай внимания.

— Это верно. Но жить скучно.

Некоторое время мы, не произнося ни слова, продолжаем идти по тропинке. Жужик бежит рядом со Стасом, не рискуя отлучиться: Стас взял у меня поводок, потому что обалдевший пес, почувствовавший свободу, рвался с поводка. Узнав твердую руку Стаса, он чуть успокоился и, вертя головой изо всех сил, вращая ошалевшими глазами, все же покорно трусит рядом с ним.

— Кто здесь ходит? Этот маршрут популярен?

— Местные. Еще бы не популярен! Прямой путь до Волги. И не заплутаешь — здесь везде на деревьях метки. Гляди, — указывает мне Стас на помеченные синей и красной краской деревья, — не отойдешь от тропы.

— И все равно рюкзак взял?

— Так мало ли че. Мне привычнее.

— Летом, здесь, наверное, виды еще лучше.

— Да. Но зимой свои плюсы, не считаешь?

— Мы в походы ходили только летом, никогда — зимой. Максимум — ранней осенью…

— А в армии не спрашивают, хочешь или нет. Приказали — поехали. Хоть в лес, хоть в болото, хоть к папуасам…Волгу уже видать.

Лес заканчивается обрывистым берегом. Стас останавливается и хватает меня за куртку.

— Притормози, дорогая. Стой здесь, любуйся. Близко к обрыву лучше не подходить.

Белый лед на реке перемежается в середине с серо-синими проталинами, над которыми поднимается белая дымка.

Улыбаюсь и смотрю на Волгу. Жужик не выносит долгого пребывания на одном месте и громко и горестно скулит.

— Будешь носиться в другом месте. Знаю тебя: почуешь свободу, унесешься хрен знает куда, потом лови где угодно! — парирует Стас. Приобнимает меня одной рукой:

— Замерзла?

— Немного, но я бы еще постояла…

— Стой на здоровье! Даже если темнеть будет, придем куда надо, — Стас прижимает меня к себе еще крепче, — теплее?

— Да, спасибо.

Мне уже не до красот зимней Волги, холод сменяется приятным жаром во всем теле. Одновременно сладко и горько: так призрачны, мимолетны и нестабильны сейчас наши отношения. Как лепестки яблонь. Сегодня они — часть цветка, а завтра ветер несет их к земле. Но в этом и вся прелесть. Не зря же японцы несколько дней подряд приходят посидеть в цветущие вишневые сады и смотрят, как распускается и угасает вишневый цвет…

Холодные губы Стаса чуть касаются моей щеки, а когда я поворачиваю лицо к нему, и моих губ.

— Замерзла. Губы ледяные. Согреться не хочешь?

— Как?

— Пробежаться, а? Ты ж у нас великая бегунья! Наблюдал года два за тобой и думал, когда же бегать нормально научишься…

— Я научилась, — возмущаюсь я.

— Научилось она! Даже не знаешь, что сначала разминочку делают. Начинают бежать длинные дистанции не торопясь, а не стартуют, будто от маньяка сваливают.

— Э-э…

Стас целует меня еще раз, но это уже не легкое прикосновение, а долгий и глубокий поцелуй. Жужик нагло тявкает, и Стас отрывается от моих губ.

— Цензура, блин! Бежим!

Мы бежим, взявшись за руки, по утоптанному снегу.

— Дыши носом, — говорит Стас, повернув голову и мельком посмотрев на меня. Через некоторое время я останавливаюсь, и он — тоже.

— Набегалась? — с ласковой усмешкой спрашивает Стас, проводя по моему лицу тыльной стороной ладони.

— Да, — выдыхаю я, переводя дыхание.

— Не стой на месте после бега. Пойдем.

Не-ет, товарищи. Зимние пробежки, когда холодный воздух попадает в легкие, не мое. И не понимаю, почему в таком восторге Стас.

Он останавливается на краю леса, снимает с плеч рюкзак.