— Беда с этой новенькой, — сказала она. — Она не желает никуда идти и даже с постели не встает. Одна из девушек приносит ей еду, иначе бы она померла с голоду. Девушки пытались подействовать на нее, но никто не понимает ни слова, о чем она говорит. Только вы знаете ее язык. Потолкуйте с ней.

В помещениях, как и во дворце, царила тишина, и, если девушки хотели заговорить, они должны были делать это на турецком языке. Если они говорили на других языках и проявляли строптивость, их наказывали. Несмотря на то что девушкам грозило одиночное заключение, многие осмеливались перешептываться на родном языке, и время от времени раздавались вопли какой-нибудь жертвы, которую били по ушам. Накшидиль не испугалась возможного наказания и пыталась с кем-то заговорить, но в ответ остальные смотрели на нее отсутствующими взглядами и безмолвно пожимали плечами. Если бы все девушки заговорили сразу, то здесь царило бы вавилонское столпотворение. Тогда можно было бы услышать такие языки, как русский, армянский, грузинский, чеченский, черкесский, румынский, болгарский, словенский, сербохорватский, греческий.

В душе я обрадовался, что у меня появилась еще одна возможность поупражняться во французском языке, однако мое лицо выражало лишь недовольство, когда я приблизился к Накшидиль.

— Вы должны делать то, что вам говорят. Здесь не место для избалованных детей, — отчитывал я ее. — Мы здесь трудимся не покладая рук, и вы ничем не лучше других. Если говорить откровенно, то вы лишь одалиска, рабыня самого низкого ранга. Вы, может, и учились во Франции, но здесь, в гареме, вы всего лишь гусеница в мире бабочек. Будьте осторожны, — предупредил я. — За такое поведение вас могут наказать.

Сначала Накшидиль безучастно смотрела на меня, но вдруг по ее щеке покатилась слеза. Вскоре слезы лились уже ручьем.

«Мне только не хватало этого представления», — подумал я.

— Я не хочу, чтобы меня наказывали, — сквозь рыдания сказала девушка. — Я хочу домой.

— Вы не сможете вернуться домой, — ответил я. На моем лице застыло недовольное выражение, но что-то в ее голосе напомнило о том, как я прибыл в этот дворец — тогда я был еще маленьким кастрированным мальчиком, меня обуял страх, мне хотелось домой, меня шокировала потеря части своего тела, и я был поражен необычной обстановкой.

— Я знаю, родители найдут меня, — стояла она на своем. — Они уже догадались, что случилось что-то неладное, когда корабль не прибыл в порт. Я должна сообщить им, что нахожусь здесь.

— Этого никогда не произойдет, — отрезал я. — Здесь сераль, дворец великого султана, его мир, и кем бы мы ни были — мужчинами, женщинами, евнухами, темнокожими, мальчиками-слугами, солдатами, везирами, священниками, женами, наложницами, сестрами или матерями, — мы все существуем для того, чтобы служить повелителю Оттоманской империи. Кем бы мы ни были, двери в наше прошлое наглухо закрылись.

— Такого быть не может, — сопротивлялась она. — Я знаю новую оперу Моцарта «Похищение из сераля». Меня спасут, как описано в либретто^[18].

— Лишь вы одна можете спасти себя, — наставлял я. — Можете не подчиняться, тогда вас накажут, и вы останетесь рабыней самого низкого ранга. Или же вы начнете работать, учиться, примете ислам и узнаете, как ублажать мужчину. Тогда у вас появится надежда стать фавориткой или даже женой султана. — Я откинул прядь волос, упавшую ей на лицо, и ушел.

На следующее утро я зашел проведать ее и увидел, что она молча завтракает вместе с остальными, присев на корточки у большого медного подноса. Девушка отпила крепкого русского чая горьковато-сладкого вкуса и чуть не выплюнула его. Откусив мягкого хлеба, она недовольно посмотрела на присыпанный кунжутом мякиш. Тремя пальцами правой руки она пыталась намазать хлеб сыром и вареньем, но это у нее не получилось. Отчаявшись, она встала и ушла, демонстративно высоко подняв голову.

— Что случилось? — спросил я после того, как отвел ее в сторону. — Вы должны есть.

— Я не могу, — ответила она. — Такая пища не для меня. Мне нужна всего лишь чашка теплого шоколадного напитка и немного хорошо пропеченного хлеба.

— Здесь вы не получите ничего подобного.

Она вздохнула: