— Немедленно приведите его сюда!

Когда беднягу привели из тюремной камеры в зал представлений, комната оживилась. Музыкант был в тапочках, весь дрожал и, не зная, чего ожидать, встал перед султаном. В это мгновение султан обнял его, поздравил с сочинением и сказал, что тот может просить что захочет.

— О, ваше величество, да благословит вас Аллах. Мне нужна лишь Пересту. Мне ее так не хватает.

Султан повернулся к Билал-аге. Но главный чернокожий евнух закатил глаза и печальным голосом сказал:

— Садулла-ага, ты можешь взять столько женщин, сколько захочешь. Но Пересту уже нет в живых. Сегодня ее тело бросили в море.

— Да простят Небеса наши дела и улыбнутся вашему величеству, — произнес Садулла-ага со слезами на глазах.

Я понимал, что он потерял ту единственную, которую любил.

* * *

На следующий день Накшидиль сообщили, что султан желает видеть ее. Она надушила себя и одежду благовониями, которые любил Селим, и, когда мы покинули бани, окутанная облаком амбры, быстро зашагала по коридору.

— Я так счастлива, Тюльпан, — говорила она. — И все же мне очень жаль бедную Пересту. Как это горько, что мы не можем радоваться вместе.

Я покачал головой и вздохнул.

— Боюсь, что этого не произойдет, пока рядом с нами находится Айша.

Позднее, кода мы пришли в покои султана, я пожелал ей удачи и, стоя за дверями, передал евнухам несколько золотых монет. Мне не хотелось долго подсматривать, я желал лишь убедиться, что оба рады вновь обрести друг друга. Заглянув в глазок, я увидел, что Селим лежит на постели и радостно улыбается. Накшидиль скользнула к нему, медленно сняла шелковую одежду, опустилась на колени и поцеловала его пятки. Я услышал громкое и страстное восклицание, но у меня не хватило сил смотреть дальше. Я повернулся, поблагодарил евнухов и удалился.

* * *

Ухаживания Селима оказывались столь же мимолетны, что и солнечные лучи, выглядывавшие зимой из-за облаков.

— Я так тоскую по нему, — говорила Накшидиль Миришах несколько недель спустя, на пятнадцатый день месяца Рамадан. Утром валиде вместе с сыном и высокими чиновниками присутствовала на особом мероприятии в павильоне Священной мантии, где хранились священные реликвии пророка. В гареме все собрались на позднее вечернее празднество. Миришах утешала Накшидиль, однако больше всего валиде заботил ее коронованный отпрыск.

— Ты должна понимать, что все делается во благо Оттоманской империи, — отвечала Миришах. — Ни одна девушка пока не должна производить наследника трона. Как быть, если что-то случится с Мустафой или Махмудом? Мой сын должен посвятить свое внимание той женщине, которая обеспечит дальнейшее существование Оттоманского государства. Женщина имеет право принести только одного принца. Будь довольна тем, что он вообще встречается с тобой.

— Дело не только в том, что мне его не хватает, — призналась Накшидиль. — Но еще и в том, что я чувствую себя как в тюрьме. Я так давно не выходила за территорию дворца.

— Наверное, нам пора устроить поездку на природу, — согласилась Миришах.

В день выезда на природу четыре жены султана и Накшидиль облачились в розовые накидки и, украсив себя рубинами и жемчугами, последовали за статной валиде-султана, словно цыплята за курицей. В конце сераля небольшой участок пристани был занавешен портьерой, и, когда женщины зашли за нее, мы, евнухи, помогли им сесть в каик.

— К чему эта портьера? — хмуро спросила Накшидиль.

Я объяснил, что так сделали для того, чтобы гребцы не видели женщин из гарема.

— Как это надоело, — пробормотала она и осторожно ступила в каик, выстеленный атласом.

Гребцы направили нашу лодку к тихим бухточкам Босфора, которые мы называли Пресными водами Европы. Пока мы проплывали мимо какого-то места на берегу, Миришах, указывая на него, объяснила, что это один из фонтанов, которые она недавно распорядилась возвести. Она напомнила нам, что фонтаны единственный источник питьевой воды для народа. Миришах оглядела всех девушек по порядку.

— Если вы когда-нибудь станете валиде-султана, то заботьтесь о народе, — наставляла она. — Долг хорошей мусульманки — жертвовать на благо другим.