Взволнованная своим знойным танцем, она игриво вышла перед почтенными гостями, предлагая бесстрастному султану свои подрагивающие груди, бедра и даже драгоценности. Я наблюдал за этим и чувствовал, как в помещении поднимается жара, будто из вулкана вырвалась лава. Я мельком заметил, что султан кивнул и изящно уронил платок на пол. Тут музыка заиграла что-то другое, некоторые евнухи жестами четыре раза приглашали своих курильщиков ладана к гостям, и все поняли, что пора расходиться. Когда мы вышли из залы, я коснулся плеча Накшидиль.
— Султан подал знак, — шепотом сказал я. — Он уронил носовой платок, когда вы танцевали. Сегодня вас пригласят к нему в постель.
* * *
Было два часа утра, когда нам велели привести ее. Я быстро оделся; поскольку ворота гарема заперты от заката до рассвета, я по подземному туннелю прибежал в ее комнату.
— Накшидиль, — прошептал я, но произносить ее имя не было необходимости. Она уже сидела на диване спальни и еще даже не сняла одежды и драгоценностей, ее волосы были еще так же красиво убраны.
— Что такое? — спросила она, вздрогнув.
— Султан немедленно требует вас.
Пересту услышала наш разговор.
— Аллах велик, — сказала она. — Машалла[42]. Иди и ничего не бойся.
После этого я взял ее за руку и повел по тайному коридору к покоям султана. Я шел очень быстро, Накшидиль опустила руку мне на плечо, чтобы я замедлил шаг.
— Мне надо поговорить с тобой, — боязливо прошептала она.
— Не сейчас. Мы не должны опаздывать к султану.
— Но ты обязан выслушать меня, — умоляла она. — Тюльпан, мне страшно. Я не знаю, как себя вести. А девушки говорили мне, что если султан остается недовольным, то выгоняет провинившуюся. Тогда мне конец.
Правда, султан наказывал неопытных девушек заключением или чем-нибудь похуже, а у Накшидиль еще не было опыта в искусстве доставлять наслаждение мужчинам. Хотя чаще всего рабыни уже знали и умели все, что касалось эротических утех. Что касается Абдул-Хамида, то он был нетерпелив; стоило только этому жадному старику увидеть красивую девушку, как он тут же требовал ее к себе.
— Вы отлично справитесь, — ободрял я ее. — Не забудьте поцеловать край одеяла и тут же забирайтесь к нему в постель. А после этого поступайте так, как велит султан. — Я заметил, что глаза девушки полны слез, она казалась такой беззащитной, что я вдруг всем сердцем начал сочувствовать ей. — Дышите глубже, — сказал я, — думайте только о хорошем и действуйте смело.
Мы достигли двери покоев султана. Там до утра несли караул два немых евнуха, которые записывали имя гостьи и число; если девушка позднее заявляла, что забеременела, евнухи проверяли, оплодотворил ли ее именно султан. Горе тем, если это был кто-то другой!
Евнухи открыли дверь, и Накшидиль вошла. Меня туда не пустили, но безмолвные евнухи были моими друзьями, и, после того как все остальные ушли, они заметили мое взволнованное лицо и указали на маленькую дырочку, величиной не более круглой жемчужины, у основания двери. Эти два негодника лишились возможности пускать в ход языки, зато хорошо умели подсматривать. Я припал к земле, закрыл один глаз, а другим прижался к дырочке.
Поморгав несколько раз, я привык к темноте. Я стал различать предметы и людей. Падишах возлежал на постели с позолоченным балдахином, обложенный шелковыми подушками. Он еще не снял свое облачение из атласа и соболей. Без тюрбана его лицо казалось бледнее на фоне покрашенной бороды и волос, а все тело — сморщенным. Запах сандалового дерева был таким сильным, что проникал наружу через дырочку, и я заметил мерцавшие свечи, которые источали запах ладана. Но даже они не могли заглушить ужасный запах его дыхания. «Словно смрад из львиной пасти», — вспомнились мне слова поэта Низами, когда главный чернокожий евнух повел меня к султану. Я не сомневался, что Накшидиль тоже почувствует отвращение. Она медленно, немного пошатываясь, стала приближаться к нему, но умело скрыла свои ощущения, и, думаю, Абдул-Хамид ничего не заметил.