Каждый раз после этого я непроизвольно касалась себя ладонью. Сначала от смущения. Потом — от странной гордости. Да. Вот так. Я беременна. Это не позор. Не ошибка. Не рычаг. Не чужое право. Это моя жизнь. Мой ребенок. И пускай его отец — мужчина, с которым я не буду жить. И пускай тот, кого я люблю, не он. И пускай история кривая, как трещина по стеклу. Но ребенок — не кривой. Он просто есть.

Однажды вечером я стояла перед зеркалом в спальне у Дамира и рассматривала себя в облегающем домашнем платье. Живот уже мягко выступал вперед. Грудь налилась. Лицо стало другим — уставшим, да, но каким-то более взрослым, как будто изнутри.

Дамир вошел с кружкой чая. Увидел меня. И замер.

— Что? — спросила я.

Он медленно поставил кружку на тумбочку. Подошел. Остановился за спиной. Наши взгляды встретились в зеркале.

— Ты невероятная, — сказал он тихо.

Я опустила глаза. Почему-то именно в такие моменты смущалась больше всего. Не когда он целовал. Не когда признавался. А когда смотрел на меня беременную, неидеальную, усталую — и в его лице не было ни капли сомнения.

— Даже сейчас? — спросила я.

Он нахмурился.

— Что значит "даже"?

— Ну… я же не та уже.

Его взгляд стал почти злым.

— Не говори так.

Я моргнула.

— Почему?

Он обхватил меня сзади за талию. Очень бережно. Щекой коснулся моих волос.

— Потому что ты не "не та". Ты больше. Живее. Страшнее. Прекраснее. И я, если честно, каждый день офигеваю, что имею право стоять вот так рядом.

У меня защемило сердце. Я накрыла его руки своими. И в отражении мы вдруг стали выглядеть именно так, как я когда-то не позволяла себе даже представить. Семья. Неправильная. Сложная. Но настоящая.

---

Глава 108

Глава 108

Глава 108

Предфинальная дуга началась с малого. С первого толчка. Не медицинского. Пока еще рано. Но внутреннего.

Мы лежали вечером в постели, я уже почти спала, когда вдруг почувствовала что-то очень странное. Не боль. Не тошноту. Не тонус. А будто внутри легко-легко провели пальцем.

Я резко открыла глаза. Положила ладонь на живот. Тишина. Потом опять. Совсем слабо. Едва ощутимо. Но это было не воображение.

— Дамир, — шепнула я. Он тут же проснулся.

— Что?

— Кажется…

Я замерла. Он тоже. Потом я взяла его руку и прижала к себе.

— Подожди.

Мы оба не дышали. Несколько секунд. Потом еще. И вдруг снова это легкое, едва заметное касание изнутри.

Дамир резко втянул воздух.

— Это…?

— Кажется, да.

Он смотрел на мой живот так, будто перед ним открылся космос. Честное слово. Взрослый, сильный, резкий мужчина, переживший столько дерьма, сидел в полумраке спальни и выглядел абсолютно растерянным от одного едва ощутимого движения.

У меня на глаза навернулись слезы.

— Ты почувствовал?

Он поднял на меня взгляд. Господи. Какой у него был взгляд. Совсем беззащитный.

— Да, — выдохнул он. — Кажется… да.

И в этот момент я поняла: теперь назад дороги нет не только по внешним причинам. Теперь ребенок уже вошел в нас обоих. Не как проблема. Не как конфликт. Как жизнь. И все, что будет дальше — Артём, документы, право, прошлое, чужие мнения — теперь столкнется не просто с женщиной, которая больше не хочет быть удобной. А с матерью. И с мужчиной рядом, который уже тоже любит этого ребенка — даже зная, что он не его. А значит, дальше будет не бегство. Дальше будет последняя большая битва. И мы к ней уже почти готовы.

---

Глава 109

Глава 109

Глава 109

После первого толчка все изменилось еще раз. Казалось бы — куда уже сильнее? Ребенок и так давно был не просто полосками, не просто сердцебиением, не просто сроком и анализами. Но именно этот едва ощутимый сигнал изнутри вдруг сделал его по-настоящему отдельным. У него теперь был не только пульс. У него было движение. Характер. Почти голос.

Я стала чаще молчать. Не потому, что уходила в себя. Наоборот. Потому что начала слушать глубже. Себя. Тело. То, как я реагирую на людей рядом. Кому доверяю. От чьего голоса в животе собирается холод. А от чьего, наоборот, становится чуть спокойнее. Ответы были уже слишком очевидны, чтобы от них отворачиваться.

Возможно, именно поэтому письмо Артёма, пришедшее через два дня, уже не вызвало во мне паники. Только усталую готовность к очередному раунду.