Я всё твердил мысленно, что это моя звериная часть реагирует на запах Даяны, и если избавиться от возбуждения, то всё пройдёт. Тогда, в комнате с выбитой дверью, запрещал себе лишний раз касаться её тела. Хотел использовать, чтобы забыться, чтобы успокоиться и доказать себе, что она для меня ничего не значит. Хотя уже однажды не вышло, но хотел верить, что на этот раз получится. Я даже не дал ей кончить, наказывая за то, что она со мной делает, заставляет испытывать постоянную жажду.

Но вместо удовлетворения, оставив её, ощутил себя не просто придурком, а последней тварью. Мне было мерзко от себя самого. От того, что я только что с ней делал. Казалось, что испачкал её в грязи. Что поступил как последний подонок. Что теперь она должна испытывать отвращение ко мне. То, которое теперь испытывал я сам. Даже в глаза ей не решился взглянуть и повернулся спиной.

Только продержался ровно до тех пор, пока не почувствовал кожей её взгляд, пока не услышал, как сбивается её дыхание, словно собирается плакать. От того, как я повёл себя, она хотела плакать! А вместо ненависти в свой адрес я получил лишь её грусть. Только я не хотел нарочно делать ей больно! Я хотел убедиться в своей правоте. И проиграл… В очередной раз. В упор отказываясь замечать очевидное.

Поэтому повернулся к ней снова. Думал тогда, что нравлюсь ей. Это единственное объясняло её реакцию — то, что не злилась на меня, а грустила. Что смотрела, но не звала. А не просила поговорить… это понятно. Ева старалась скрыть свои чувства. Так я думал… И сам её обнял.

Тут же её тело прильнуло ближе в поисках тепла. И пусть она говорила, что не хочет, но я же чувствовал другое. Знал другое. Мне казалось, что знаю. И я верил этому шестому чувству. Она ещё так сжимала мои руки. И возбуждалась снова. Краснела. Но всё отрицала. И я впервые испытывал такое вот удовлетворение от чьего-то стеснения.

Ева была… молоденькой совсем девочкой. Прежде я как-то не особо думал над этим. Но я сильно старше. А ей недавно вот исполнилось восемнадцать. И может она считала, что я не замечаю её заинтересованности, но тут надо было быть совсем тупым, чтобы не видеть. Мне казалось, что все видят. И я был рад, что каждому понятно, что нравлюсь ей.

Благодаря этому и сам себе казался не таким уж никчёмным.

Вообще я отдавал себе отчёт, что я не самый хороший оборотень в стае. Даже если сравнивать со среднестатистическим, а не с идеальным Эмином. Но когда меня любила Даяна, с ней я был другим. Старался быть другим — внимательным, заботливым, нежным. Мне хотелось быть для неё самым лучшим. И часто в моменты страсти она шептала, что я такой и есть. Самый лучший для неё.

Тогда я старался, да.

С Евой же… хуже, наверное, ни с кем себя не вёл. Никогда никого не обижал столько раз. Никогда ни от кого не слышал столько раз возражений и нравоучений. Никто столько раз не давал мне понять, что веду себя как мудак, и не пытался меня воспитывать. Но при этом… несмотря на всё это, она с каким-то странным упорством продолжала заботиться обо мне, говорить со мной, не оскорбляя и не переходя границ, словно бы уважала меня… словно принимала меня вот таким… не самым лучшим. Не идеальным. Даже не просто хорошим.

Хотя, наверное, это она уважала себя настолько, что не опускалась на мой уровень.

Но почему тогда смотрела вот так? Почему прижималась так сильно, когда просто обнимал. И старалась скрыть свою радость, не показать мне, чтобы не подумал, что прощён за свой низкий поступок? Почему уходила от меня в другую комнату, наказывая, но не бросалась обвинениями, не устраивала скандал? Вроде бы была тихой… но при этом везде. В каждом уголке дома до сих пор видно её присутствие. Тут она прибиралась, тут постирала шторы, там чуть передвинула стол, а здесь приготовила противень, чтобы что-то вкусное пожарить…