Ивар, оставаясь на месте, всё ещё чувствовал остаточное облегчение от близости Рогнеды. Это раздражало его сильнее самой боли. Потому что никакого разумного объяснения у этого не было. Ни магического, ни человеческого. Только факт: когда она вошла, дышать стало легче. Когда подошла ближе — боль отступила. И от этого вся его тщательно выстроенная внутренняя стена дала опасную трещину.

Он не должен был замечать таких вещей. Не должен был вообще позволять себе быть к ним восприимчивым. Но замечал. И именно поэтому, когда через некоторое время двери зала вновь открылись и внутрь вошла леди Офелия, Ивар встретил её появление не просто с настороженностью, а почти с враждебной ясностью.

Офелия вошла так, как умела только она: без спешки, без показной значительности, но так, что её невозможно было не заметить. Светлое платье цвета мягкого золота, жемчужный блеск в волосах, невинно опущенные ресницы, безупречная осанка. Она выглядела как воплощение придворной гармонии — и именно потому была опасна.

Некоторые головы в зале тут же повернулись к ней. Офелия остановилась на должном расстоянии, поклонилась королю, поприветствовала северных гостей и лишь после этого позволила себе поднять взгляд на Рогнеду.

Улыбка её была безукоризненной. Слишком безукоризненной. Ивар сразу понял: она уже оценивает. Расстановку. Реакцию Харальда. Ричарда. Габриэля. Саму Рогнеду. И, возможно, его тоже.

Алонсо, стоявший неподалёку, медленно перевёл взгляд с Офелии на Ивара — и, кажется, на мгновение понял слишком многое сразу: чужое проклятие, северные гости, женщина в красном платье и ещё одна — в золоте, — которые уже начали бой без единого удара.

А зал вновь наполнился голосами. Но теперь под этим гулом уже явственно чувствовалось другое.

Ожидание.

Словно все присутствующие понимали: настоящее представление только начинается.

* * *

Северный король Харальд ещё несколько мгновений рассматривал Рогнеду с тем открытым, почти грубоватым любопытством, которое у него, кажется, заменяло половину придворных манер. Потом вдруг хрипло расхохотался, хлопнул себя ладонью по широкому поясу и заявил так громко, что услышал весь зал:

— Довольно разговоров о войнах, чудесах и чудовищах! Если мы уже собрались под одной крышей и ещё не успели друг друга зарезать, значит, самое время для танца!

В зале прокатился смешок. Кто-то с облегчением, кто-то натянуто, кто-то искренне поддержал идею. Северяне любили шумное начало, южный двор — красивый порядок, и всеобщий танец странным образом устраивал обе стороны.

Харальд махнул рукой музыкантам.

— Играйте! Пусть праздник хотя бы притворится праздником!

Ричард, не упустив момента, повернулся к Рогнеде и чуть склонил голову.

— Окажете мне честь, леди?

На этот раз его голос был не королевским приказом, а почти просто приглашением мужчины. Рогнеда посмотрела на него всего мгновение и вложила пальцы в его ладонь.

— Окажу, Ваше Величество.

Музыка поднялась мягко, но уверенно. Сначала зазвучали скрипки, потом флейты, затем низкие струны подхватили ритм, и зал пришёл в движение. Пары начали расходиться по полированному камню пола, шелест юбок смешался со звоном пряжек и смехом. Ричард вёл её ровно и легко. Он танцевал лучше, чем она ожидала, — без напускной изысканности, но с той уверенностью, которая бывает у человека, привыкшего не только командовать, но и держать ритм любого зала. Поначалу между ними оставалась та же натянутая вежливость, что и утром в кабинете. Но танец странным образом делал разговор проще. Возможно, потому что не позволял застыть напротив друг друга в словесной обороне.

— Вы сердитесь на меня, — тихо заметил Ричард, когда они сделали плавный поворот.

— Это настолько видно?

— Только тому, кто смотрит внимательно.

Рогнеда чуть приподняла бровь.

— И вы, конечно, смотрите внимательно.

— На вас — да.

Она хотела ответить колко, но музыка и движение почему-то мешали держаться за привычную защиту.

— Вы снова говорите красиво, — сказала она, когда он повёл её дальше по кругу. — Это очень удобный дар для короля.

— А вы снова думаете, что я говорю только как король.

— А разве нет?

Ричард чуть помедлил, прежде чем ответить.

— Иногда я сам уже не знаю, где во мне заканчивается король и начинается человек. Это не оправдание. Просто правда.