Проблема была в том, что в последние несколько лет у меня именно так складывались отношения с женщинами и не потому, что не было желания, и не потому, что не было возможности. Возможности были.

Женщины, как мне ни неловко было в этом признаваться, проявляли инициативу сами и довольно настойчиво, особенно в неформальной обстановке. Просто я был разборчив. Может быть, даже слишком. Может быть, дело было не в разборчивости, а в том, что после определенного возраста перестаешь хотеть просто так и начинаешь хотеть чего-то конкретного – и сам толком не можешь объяснить, чего именно.

Рыжую соседку с тремя будильниками и пледом в ромбовую клетку я в расчет не брал. Старался не брать. С ней все было не так как вообще в моей жизни за тридцать восемь лет.

Итак, вечер пятницы, она дома, в ванной шумит вода, все тихо. Я принял душ, вышел в полотенце, накинутом на бедра, зашел на кухню, чтобы налить воды, и услышал звонок в ее дверь.

Поставил стакан.

Голос за стеной: мужской, незнакомый, мягкий, которая бывает у людей, привыкших получать желаемое, просто регулируя интонацию. Я достаточно часто слышал такой голос, чтобы узнать его с трех фраз.

Олег.

Маша говорила коротко, сдержанно. Он говорил больше. Про «нормальный разговор», про «я понимаю, что напортачил». Классический подход человека, который не извиняется, а ведет переговоры.

Потом тон изменился.

– Ты ухватилась за этот повод, – сказал он. – Ты и раньше искала повод уйти.

Поставил стакан обратно на стол.

– Измена – это не повод, – сказал Мария.– Это приговор. Идиот.

– У тебя кто-то есть? Давно, да? Поэтому ты так легко ушла.

Маша что-то ответила – я не расслышал, но по тону понял, что она держится.

– Есть или нет?

– Не твое дело!

– Ты все равно собиралась уйти. Просто ждала подходящего случая. Я был прав.

Пауза.

– Да, – сказала Маша. – Есть. Доволен?

Зашел в ванну, остановился. И смотрел на плед.

– И где он? Спрятался?

– Он в ванной.

И тут я принял решение.

Не подумал, не взвесил. Просто принял решение, как принимают решения в ситуациях, когда думать некогда. Первой мыслью было выйти совсем без полотенца, потому что эффект был бы ошеломляющим и окончательным.

Вторую мысль я додумал примерно за секунду: учитывая реакцию моего тела на Машу, которую я к тому моменту достаточно хорошо изучил, выходить голым было категорически нельзя. Это был бы уже совсем другой разговор, и не тот, который нам нужен.

Полотенце осталось на бедрах.

А я вышел.

Встал в дверях ванной, оперся плечом о косяк. Посмотрел на картину: Маша в халате посреди кухни, Олег у стола с красными розами. Самодовольный, с улыбкой человека, который только что, как ему кажется, поймал кого-то на лжи.

Он посмотрел на меня примерно так, как смотрят на неожиданное условие в контракте: сначала не веря, потом пересчитывая.

– Ну сколько можно тебя ждать, Рыжик?

Маша обернулась.

Выражение ее лица сменилось несколько раз за долю секунды, что физически невозможно, но ей это удалось. Изумление, узнавание, что-то еще, я не успел понять, что именно, потому что смотрел на Олега.

Тот молчал секунды три. Потом сказал:

– Рыжик?

Я не ответил. Я смотрел на него так, как смотрят на местность: спокойно, оценивая расстояние, углы обзора и наиболее вероятное развитие событий. События не заставили себя ждать.

Что-то в этом Олеге переключилось, я видел этот момент, я его знал. Когда человек понимает, что проиграл, но не умеет проигрывать и начинает злиться. Он посмотрел на Машу. На меня. Снова на нее.

– Значит, вот так, – сказал он. – Пока я работал, ты тут ...

– Олег, – начала Маша.

– Шлюха, – сказал он.

Тишина. Маша не успела ничего сказать. Я уже был у стола.

Это заняло меньше времени, чем потребовалось бы, чтобы понять, что происходит. Захват, разворот, удар – короткий, точный, без лишних движений. Не в полную силу, я не хотел его убивать, просто хотел объяснить. Хруст был убедительным, Олег схватился за нос, согнулся и издал звук, просто звук.

– Встань.

Он встал. Схватил его за шиворот, развернул к двери, открыл ее и вытолкал в коридор с такой скоростью, что он едва успевал переставлять ноги. На лестничной площадке он обернулся, с окровавленным носом, с выражением лица человека, который хочет что-то сказать, но не может подобрать слова.