— Тогда вы будете жить с этим, — отвечает она жёстко, без жалости. — Но вы сможете стать человеком, который больше не предаёт. Не их, не себя. Это не про прощение, Сергей, это про то, кем вы хотите быть. А теперь давайте про вашу маму. Вы сказали, она приехала, и вы напрягаетесь. Почему?

Я вздыхаю, воспоминания лезут в голову, как старые раны. Начинаю говорить, голос дрожит:

— Мама… Она всегда была за Миру, любила её, детей. Звала нас в гости, а я не ездил. Говорил, что занят. Она приезжала, а я убегал — работа, дела. Видел, что она обижается, но ничего не делал. Думал, ей стыдно за меня. Она меня бросила, когда мне было восемнадцать. Отец ушёл в пять лет, мама тянула меня одна, а потом появился отчим, родился брат, и я стал лишним. Она уехала с ними, сказала: «Ты взрослый, справишься». А я не справился. Для меня это было предательство. И теперь я боюсь, что она узнает про Марину, про развод, и скажет, что я такой же, как отец.

Наталья Андреевна слушает, делает пометки, а потом наклоняется ближе, голос становится почти вкрадчивым:

— Вы опять всё решили за неё, Сергей. Вы придумали, что она вас бросила, что вы ей не нужны, что она вас осуждает. А вы её спрашивали? Вы знаете, что она чувствовала, когда уезжала? Может, она хотела для вас лучшего, а может, просто пыталась спасти себя после того, как ваш отец её предал. Вы носите эту обиду, как щит, чтобы не видеть правду — что вы сами себя бросили. Вы сбежали от мамы, как сбежали от Миры, потому что вам проще обвинять других, чем разбираться в себе.

Я молчу, её слова — как раскалённый металл. Она продолжает:

— Ваша мама любила Миру, детей, а вы держали её на расстоянии. Почему? Потому что боялись, что она увидит вашу слабость? Или потому что не хотели чувствовать себя виноватым за то, что не оправдали её ожиданий? Вы проецируете на неё свой стыд, как проецируете на Миру свою вину. И пока вы не поговорите с ней — честно, без этих ваших историй, — вы будете бегать от неё, как бежали всю жизнь.

— Я не бегаю, — огрызаюсь я, но голос слабый. — Я просто… не знаю, как с ней говорить. Она узнает про Марину, и всё. Она скажет, что я такой же, как отец.

— А вы и есть такой же, — говорит она прямо, и я вздрагиваю. — Вы повторили его путь, Сергей. Ушли, бросили, предали. Но вот разница: он ушёл и не вернулся, а вы вернулись. И теперь у вас есть шанс не быть им. Не для мамы, не для Миры — для себя. Поговорите со своей матерью. Скажите ей правду — не всю, если боитесь, но хоть часть. Она не враг вам, это вы сделали её врагом в своей голове. И перестаньте думать, что все вокруг вас осуждают. Вы сами себя осудили, и это вас душит.

Я сижу, уставившись в пол, и чувствую, как внутри всё переворачивается. Она права — я бегу всю жизнь. От отца, от мамы, от Миры, от себя. Я хотел большой семьи, чтобы доказать, что я другой, а стал копией того, кого ненавидел. И теперь я сижу тут, перед этой женщиной, которая видит меня, как рентген, и не знаю, как жить дальше.

— Что мне делать? — спрашиваю тихо, почти шепотом. — С чего начать?

— С честности, — отвечает она, и в её голосе появляется тень тепла. — С мамой — скажите, что вам было больно, когда она уехала. Спросите, что она чувствует сейчас. С детьми — будьте рядом, но не ждите, что они сразу вас примут. Докажите, что вы не уйдёте снова, но не словами, а временем. С Мирой — уважайте её выбор, даже если он вас убьёт. И главное — разберитесь, чего вы хотите для себя, Сергей. Не для них, а для себя. Потому что пока вы не поймёте, кто вы без их прощения, вы будете жить в этом страхе.

Она замолкает, смотрит на часы. Сеанс окончен. Я встаю, ноги как свинец, горло пересохло. Бормочу «спасибо», хотя хочется кричать. Выхожу на улицу, сажусь в машину и сижу, глядя в пустоту. Её слова жгут — про любовь, про эгоизм, про маму. Я хотел быть с семьёй, чтобы доказать, что я не мой отец или мама, что не стал их тенью. И теперь мне нужно не прощение, а правда. С мамой, с Мирой, с собой.

Завожу мотор, еду к маме. Надо забрать Соню. И поговорить. Не знаю, как, но молчать больше нельзя.

Глава 31

Глава 31

Сергей