— Не знаю… Мира всегда вела себя так, будто ей все по плечу, но я как будто задыхался. Дети, проблемы, Сонин диагноз — всё навалилось. А с Мариной было проще, никаких обязательств. Я сбежал, наверное.

— Сбежали, — повторяет она спокойно. — А теперь вернулись. Зачем?

— Потому что понял, что натворил, — выдавливаю я, сжимая кулаки. — Я их потерял. Мира меня не простит, дети… Маша кричит, что я предатель, Дима не смотрит на меня. Я хочу их вернуть, но не знаю как.

Она делает ещё одну пометку и спрашивает:

— Вы говорите «вернуть», как будто они вещь, которую можно забрать. Но это люди, Сергей. У них свои чувства, своя боль. Вы предали их доверие, и теперь ждёте, что они сами к вам побегут, потому что вы раскаялись. Почему вы думаете, что вас должны простить?

Её слова — как удар. Я стискиваю зубы, внутри всё кипит, и я огрызаюсь:

— Я их люблю! Я хочу быть с семьёй, хочу, чтобы они меня простили! Это что, неправильно? Я же не просто так вернулся, я осознал, что был идиотом. Я хочу всё исправить, потому что они — моя жизнь!

Наталья Андреевна смотрит на меня, не мигая, и я чувствую, как мой голос тонет в её спокойствии. Она наклоняется чуть ближе, голос становится ниже, но твёрже:

— Любите, говорите. А что это значит для вас, Сергей? Вы ушли, потому что вам было тяжело, а вернулись, потому что вам плохо одному. Это любовь к ним или к себе? Вы хотите прощения, чтобы снять с себя вину, чтобы чувствовать себя лучше. А что вы готовы дать им? Не взять, а дать?

Я молчу, её слова режут глубже, чем я ожидал. Хочу возразить, доказать, что она не права, но в голове пусто. Она продолжает:

— Вы говорите, что хотите быть с семьёй. Но семья — это не только ваши желания. Вы предали Миру, бросили её с тремя детьми, один из которых требует особого внимания. Вы предали Машу и Диму, оставив их с чувством, что они вам не нужны. И теперь вы ждёте, что они поверят в вашу любовь, потому что вы вернулись с повинной. Любовь доказывается делами, Сергей, а не словами. И не тогда, когда вам удобно.

— Я стараюсь! — почти кричу я, чувствуя, как голос срывается. — Я вожу Соню на занятия, забираю детей из школы, готовлю им еду! Что мне ещё делать? Я их люблю, я без них жить не могу!

Она качает головой, и в её взгляде мелькает что-то вроде усталости.

— Вы делаете это сейчас, потому что потеряли их. А где вы были раньше? Когда ваша жена ночами не спала с Соней, когда Маша спрашивала, почему папы нет дома, когда Дима молчал, потому что боялся вас расстроить? Вы сбежали, потому что вам было тяжело, а теперь вернулись, потому что вам страшно остаться одному. Это не любовь, это страх. И пока вы не разберётесь, чего вы хотите на самом деле — их счастья или своего покоя, — ничего не изменится.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как внутри всё рушится. Она права, и от этого тошно. Но я не сдаюсь, цепляюсь за свои слова, как за спасательный круг:

— Я их люблю, Наталья Андреевна. Я хочу быть с ними. Не для себя, для них. Я хочу, чтобы Маша перестала меня ненавидеть, чтобы Дима заговорил со мной, чтобы Соня знала, что у неё есть отец. Я готов всё сделать, только скажите как!

Она смотрит на меня долго, молча, и наконец говорит:

— Хорошо, допустим, вы их любите. Но любовь — это не про вас одного. Вы не можете заставить их вас простить, потому что прощение — это их выбор, а не ваша награда. Вы разрушили их доверие, и его нельзя купить парой поездок на реабилитацию. Начните с того, чтобы быть рядом — не для галочки, а по-настоящему. Слушайте их, даже если они кричат или молчат. Не требуйте ничего взамен. С Мирой… дайте ей свободу. Она не обязана вас принимать обратно, и если вы её любите, вы это поймёте. Она не ваша собственность, а человек, которого вы ранили. И перестаньте думать, что ваши действия сейчас — это подвиг. Это то, что вы и так должны были делать все эти годы.

Её слова — как нож в грудь. Я хочу спорить, доказать, что я не такой, но внутри всё холодеет. Она видит меня лучше, чем я сам, и от этого страшно. Я опускаю голову, бормочу:

— А если они никогда не простят? Что тогда?