Но вместо этого она вот так, с шваброй в руке, вымоченной в вонючей грязной воде, стирает следы чужих ботинок с пола. И мне хочется подойти, схватить её за руку, выдернуть из этого чёртова подъезда… И сказать, что не для этого я её оставил, не для этого она была моей женой, не для этого она рожала мне детей, не для этого она столько лет держала семью на своих плечах, чтобы теперь вот так — чужие равнодушные взгляды, копейки в кармане, унижение, которое Мира, вероятно, даже не считает таковым.

Я злюсь. На неё, на её дурацкое, несгибаемое упрямство, тупую гордость и молчание. На то, что она решила справляться, хотя не должна была, и что не сказала мне ни слова, не дала шанса быть тем, кто спасает, вместо того чтобы делать вид, что я больше ничего не значу.

Делаю шаг назад, прежде чем Мира поднимает голову, разворачиваюсь, выхожу из подъезда, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Она не позвонила, потому что не захотела. Ладно, пусть так.

Но дети — другое дело. Я заберу их после школы. Начну с малого. Я верну их. Не позволю ей стереть меня из их жизни.

Я приезжаю на работу, но мысли застряли там, в этом грязном, пропахшем пылью и сыростью подъезде, где моя жена, мать моих детей, моет полы, оттирает грязь с бетонных ступеней. Ей не стыдно за это. Она не испытала ни страха, ни боли, соглашаясь на подобную работу. А вот я почему-то — да.

Пытаюсь сосредоточиться, включить компьютер, хотя бы сделать вид, что работаю, но в голове только один вопрос — как, черт возьми, до этого дошло? Я всегда думал, что если и уйду, выбрав другую жизнь, если однажды просто выйду за дверь и не вернусь, Мира без меня не справится. Но она не просто справляется — борется.

Я даже не успеваю толком сесть за стол, как телефон начинает вибрировать в кармане. Номер неизвестный, но внутренне уже чувствую, что сейчас услышу что-то, что окончательно выведет меня из себя.

— Алло.

— Здравствуйте, это вам звонят из суда. Мы назначили дату первого заседания по вашему делу о разводе. Вас уведомили?

У меня перед глазами темнеет, шум в офисе становится глухим, будто меня накрыло вакуумом.

— Чего?

— Развод, раздел имущества, алименты. Заседание состоится через две недели.

Я слышу свой собственный хриплый смешок и понимаю, что уже на грани.

— Быстро она с этим, значит, разобралась.

Женский голос в трубке безразличен, ровный, как у робота, как будто всё это просто очередное дело в списке, не моя жизнь, брак и дети.

— Все документы были поданы в установленном порядке. Вам придёт повестка. Всего доброго.

Гудки.

Я швыряю телефон на стол, потому что если не отпустить его, то просто размажу об стену.

Развод. Раздел имущества. Алименты.

Значит, пока я ждал, что Мира передумает, она готовилась разорвать всё окончательно. Нашла все таки путь, как меня вычеркнуть.

Она всё решила. Даже не оставила мне выбора.

Кровь гулко стучит в висках, пальцы сжимаются в кулаки. Я хватаю ключи, рывком открываю дверь, выбегаю из офиса, не замечая, как коллеги оборачиваются мне вслед, и сажусь в машину. Завожу двигатель, резко выворачиваю руль и срываюсь с места.

Я еду к Мире. Она не смеет ставить точку, даже не спросив моего мнения на этот счет.

Мира открывает дверь, и по её лицу сразу становится понятно, что она не ждала меня. Не удивилась, напряглась или смягчилась. Нет. Мира просто посмотрела на меня пустыми, усталыми глазами, в которых нет ни страха, ни боли, ни даже злости, — только равнодушие. Будто я уже давно перестал быть частью её жизни и всего лишь человек на пороге. Ненужный, лишний, чужой.

— Ты не предупреждал о своем приходе, — её голос ровный, без эмоций, ни капли заинтересованности. В нем нет ни намёка на желание продолжать этот разговор.

Но мне плевать на ее хотелки. Я не просто так здесь. Все, хватит, доигралась в независимость.

— Ты серьёзно?! — рычу я, отталкиваю дверь, захожу внутрь, не спрашивая разрешения. Потому что какое, мать вашу, разрешение, если это мой дом? Здесь живут мои дети, и я имею такое же право здесь быть, как и она.

Мира отступает, но не уступает. Остаётся стоять прямо, не отводя взгляда. Она не показывает страха, не дрожит, и от этого я злюсь ещё сильнее.

— Да. Тебя никто не приглашал.