— Серёж, я тоже устаю, — она закатывает глаза, раздражённо морща нос, — у меня ребёнок, я не могу стоять у плиты целый день! Посмотри в холодильнике, там вчерашние макароны должны были остаться.

Я бросаю взгляд на Никитку. Он даже не двигается, только сидит, уставившись в экран, рядом с ним валяются крошки от печенья, фантики, наполовину выпитый пакетик сока.

— Он хотя бы ел что-то нормальное?

Марина тяжело вздыхает, словно я снова начинаю её грузить какими-то претензиями.

— Конечно, ел. Я ему утром кашу заварила, потом перекус. Макароны он не стал есть.

— То есть нормального обеда у него не было?

Её раздражение нарастает.

— Серёж, ты серьёзно? Ты за этим пришёл? Или ты просто устал после работы и ищешь, к чему придраться?

Я сжимаю зубы.

— Я устал, потому что работаю.

— А я, значит, целый день ничего не делаю?

Не отвечаю сразу. Снова иду в кухню, открываю холодильник, осматриваю его содержимое. Почти пусто. Половина бутылки сока. Прокисшее молоко. Сыр, которому, похоже, уже недели две. Баночка йогурта. Ну и те самые макароны, за сутки превратившиеся в слипшееся нечто.

— Марин, а тебе не кажется, что если я работаю и обеспечиваю нас, то можно хотя бы что-то приготовить к ужину? — оставив холодильник в покое, застываю в коридоре, прислонившись к косяку. — Свежее.

Марина резко встаёт с дивана, хлопает ладонями по коленям, как будто пытается взять себя в руки, но я уже вижу по её глазам, что внутри неё закипает раздражение.

— Ты же понимаешь, что я не твоя жена, Серёж, чтобы обслуживать тебя по первому твоему приказу? — её голос звучит мягко, но в этой мягкости скользит что-то острое, почти холодное. — Вот когда стану — тогда и сможешь предъявлять претензии.

Она улыбается, но эта улыбка больше похожа на предупреждение.

— Серьёзно? — я усмехаюсь, но внутри поднимается неприятное чувство.

Марина тут же меняется, смягчаясь, подходит ближе, обхватывает меня руками за шею, проводит пальцами по вороту рубашки, медленно расстёгивая верхнюю пуговицу.

— Ну, Серёж, не начинай, — мурлычет она, наклоняясь ближе, так, что я чувствую запах её духов. — Ты устал, я вижу. Давай, иди в душ, расслабься, а я пока закажу нам что-нибудь вкусненькое. Хочешь суши? Или шашлыки?

Она скользит ладонями по моей груди, чуть прижимается, давая понять, что на этом наш разговор должен закончиться.

— А потом… — она улыбается, смотрит на меня снизу вверх, в глазах тёплый намёк. — Потом мы закроемся в спальне, и я сделаю так, чтобы ты точно не жаловался.

Я чувствую, как её пальцы скользят по моей руке, как она уже тянет меня в сторону ванной, но что-то внутри меня ломается.

Останавливаюсь, убираю её ладони, отступаю на шаг.

— А Никита?

Марина моргает, нахмурившись.

— Что Никита?

— Что он будет есть? Чем он будет заниматься, пока мы в спальне?

Она фыркает, будто этот вопрос не имеет никакого смысла.

— Серёж, он не младенец. Он вон, мультики смотрит, сам себя займёт. Если что, я ему сок дам, или пусть ещё печенье возьмёт.

Я провожу рукой по лицу, разворачиваюсь к Никите. Пижама, экран, пустые фантики вокруг. Ребёнок даже не реагирует на наш разговор.

И меня вдруг накрывает.

Если я ему не нужен, если Марина не считает нужным думать о его ужине, то кто тогда здесь взрослый?

Смотрю на Марину. Она всё ещё улыбается, но я больше не чувствую лёгкости. Я начинаю видеть её по-настоящему.

Срываю с себя пиджак, раздражённо кидаю его на диван, прохожу к мойке в кухню и выхватываю из сетки картошку, бросаю её в раковину с таким грохотом, что Марина вздрагивает.

— Серёж, ты чего? — голос её удивлённый, но в нём слышится что-то ещё — непонимание, растерянность.

— Чищу картошку, не видно? — буркаю я, закатываю рукава рубашки и беру нож.

Я никогда не готовил дома. Ни разу. Мира всегда делала это сама — варила супы, жарила мясо, пекла запеканки, хлопотала на кухне, пока дети спорили за столом, пока Соня тянулась за ложкой, пока Дима жаловался, что хочет добавки. И никто никогда не был голодным.

А теперь я стою в чужой квартире, чистя картошку для чужого ребёнка, которого мне вдруг стало жаль.

Никита сидит в той же позе перед телевизором, не замечает ничего, не ждёт ужина, не спрашивает, почему его мама не готовит. Он просто привык.

Марина хлопает в ладоши, будто пытается разрядить обстановку.