Марина суетится на кухне. Она всегда такая: заботливая, внимательная, предугадывает, что мне нужно. Достаёт тарелку, наливает борщ, ставит передо мной хлеб, что-то спрашивает про мой день, но её вопросы лёгкие, ненавязчивые. Она никогда не копается в моём прошлом, не вытягивает слова, как это делает Мира.

Я замечаю, как её взгляд то и дело возващается в сторону сумки, стоящей у двери. Она улыбается шире, чем обычно.

— Ты останешься? — спрашивает она, хотя её голос звучит так, будто она уже знает ответ.

Я киваю.

Она сияет ещё больше. Достаёт чашку, наливает мне чай. Всё вокруг кажется слишком тихим, слишком спокойным, как будто этот момент существует в каком-то вакууме, отдельно от реальности.

Я начинаю есть. Борщ, горячий, с лёгким запахом укропа, казалось бы, идеальный. Но первый же ложка заставляет меня вспомнить о том, как готовит борщ Мира. У неё всегда был другой вкус, насыщенный, глубокий, как будто она вкладывала в каждую тарелку часть своей души.

Эта мысль больно бьёт меня. Я отмахиваюсь от неё, как от надоедливой мухи, но она уже засела в голове. Ложка зависает в воздухе, я смотрю на тарелку и вдруг понимаю, что не могу есть дальше.

Кусок больше не лезет в горло.

Марина замечает это, останавливается, ставит чайник на стол и садится напротив.

— Что-то не так? — спрашивает она, её голос мягкий, почти тревожный.

Я поднимаю на неё глаза, но не знаю, что ответить. Всё не так. Всё. Вкус борща, этот слишком тихий дом, её сияющая улыбка, которая так отличается от уставших, но родных глаз Миры. Никитка, который почему-то все еще не спит, хотя на дворе глубокая ночь, и думает, что я его настоящий отец. А где мои дети? Где моя семья?

Марина ждёт ответа, но я молчу. Просто сижу и смотрю на неё, пытаясь собрать свои мысли. Но чем больше я думаю, тем сильнее внутри разрастается пустота. И ощущение, что я не там и не с теми людьми.

Глава 8

Глава 8

Ночь проходит без сна. Лежу в темноте, слушая, как скрипит старая мебель, как за стеной мирно посапывает Соня, как в соседней комнате ворочаются во сне Маша и Дима. Каждый звук кажется громче, чем обычно, потому что внутри меня абсолютное, гулкое молчание.

Сергей ушёл. Я выгнала его.

Эта мысль крутится в голове без остановки, как сломанная пластинка. Вроде бы я должна чувствовать облегчение. Ведь этого я и хотела, правда? Но внутри только пустота. Не потому, что мне его не хватает — я давно уже жила одна, даже когда он был в доме. А потому, что теперь впереди неизвестность. И страх.

Я переворачиваюсь с боку на бок, уговариваю себя хотя бы на пару часов забыться сном, но не получается. Утром поднимаюсь, собираю детей в школу, отвожу Соню на занятия, а потом просто сижу на кухне, глядя в одну точку.

Когда в дверь раздался стук, я даже вздрогиваю.

— Открывай, я знаю, что ты дома! — раздался за дверью знакомый голос.

Лида — моя боевая подруга. Я устало провожу рукой по лицу и иду к двери. Она стоит на пороге, одетая в свой привычный боевой комплект: кожаная куртка, тёмные джинсы, яркие губы и неизменный пакет с гостинцами в руках.

— Ты выглядишь как будто тебя танком переехали, подруга, — вместо приветствия заявляет она, проходя внутрь.

— Спасибо, Лид, именно это мне сейчас и нужно было услышать, — фыркаю я, закрывая за ней дверь.

— Ну, зато честно, — она ставит пакет на стол и, не спрашивая, начинает выкладывать на стол булочки, шоколад, какие-то пирожные в одноразовых контейнерах. — Знаю, что ты себя моришь голодом, а у тебя тут дети, им нормальная еда нужна.

Я сажусь за стол и просто смотрю, как она распоряжается на моей кухне, будто у себя дома.

— Что случилось? — наконец спрашивает она, внимательно разглядывая меня.

Я молчу. Не потому, что не знаю, что сказать, а потому что сказать это вслух — значит окончательно признать реальность.

— Мира, ты меня знаешь, я ведь не отстану. Всё равно расскажешь, так что давай без этих твоих многозначительных пауз. Что твой козёл натворил?

Я моргаю, пытаясь разлепить пересохшие от усталости веки. Голова гудит, будто в неё забили гвозди, тело ломит от напряжения, которое не отпускало меня всю ночь. Лида стоит передо мной, скрестив руки на груди, пристально смотрит, и в её взгляде нет ни осуждения, ни жалости. Только ожидание.

Я глубоко вздыхаю, потираю виски.