Сложив покупки в багажник, Дэни села на водительское сиденье и уставилась на облупленный памятник какому-то офицеру конфедератов времен Гражданской войны, стоящий в центре площади. Сколько она ни думала, но так и не смогла сообразить, как же доказать жителям этого города, что она абсолютно не похожа на свою мать. Потом вдруг ей пришло в голову, что она могла бы и не оправдываться перед Доркас.

Дэни теперь принадлежала Брэнду, тому кругу людей, к которому принадлежал и он. Общество, в котором вращалась Доркас и на дружбу с которым Дэни рассчитывала, перестало быть ее обществом, а тот круг, к которому принадлежала мать Брэнда, не желал иметь ничего общего с дочерью городской шлюхи.

Дэни знала, что Мэрил очень хорошо относится к ней, хотя она могла бы и возненавидеть ее из-за того, что Брэнд с удовольствием потакает всем прихотям своей жены, чего никогда не делал по отношению к Мэрил. Ее могла бы возненавидеть и любая другая женщина, принадлежавшая к местному высшему обществу, — причину для этого найти не трудно. Но как пережить все это?

— Элеонора! — вскрикнула Дэни испуганно и сжалась, чувствуя, что начинает сходить с ума. Если Дэни явится в ее дом, мать Брэнда ее уничтожит.

Чем больше Дэни думала о встрече со свекровью, тем больше ее привлекала мысль о посещении тех магазинов, о которых говорила ей Доркас. Главное — держаться подальше от Карендона. Она прекрасно обойдется и без женской дружбы, ей достаточно мужа и сына.

Но Брэнду нужна достойная жена, а не истеричная женщина, неспособная противостоять трудностям. Дэйву нужна мать, которая занималась бы не только им и приготовлением пищи, но и общественными делами. Но Дэни не могла переделать этот город и его людей.

«Единственное, что я могу сделать, — это пригласить к нам Элеонору — повидать Брэнда и познакомиться с Дэйвом», — сказала себе Дэни, заводя дрожащей рукой мотор.

Дэни выехала с городской площади Карендона и направилась к дому Брэнда. Она была там только один раз, но быстро нашла дорогу. Дэни стояла с гордо поднятой головой, ожидая, когда кто-нибудь откроет ей дверь. Ей открыла горничная, взяла пальто и сумочку и предложила подождать.

Настроившись не показывать свой страх, она села на диван, изображая на лице невозмутимое спокойствие, и сложила руки на коленях. Она ждала Элеонору в той же комнате, где почти тринадцать лет назад произошел их разговор. Тогда говорила Элеонора, а она молча слушала ее. Сейчас Дэни сидела на том же ужасно неудобном старинном диване, только теперь уже не в испачканных джинсах, которые оставили грязные следы на парче дивана.

Здесь все осталось как было. Дэни вспомнила эту кружевную салфетку на столе, хрустальную пепельницу, которой никто не осмеливался воспользоваться, знакомую вазу, в которой сейчас красовались розы из оранжереи, а когда-то в ней стоял букетик из летних полевых цветов.

Дэни вдруг почувствовала присутствие Элеоноры и посмотрела в сторону холла. Эта женщина, как и предметы в гостиной, тоже не изменилась. Она была все такой же стройной и высокой, осанка — безупречной, а короткие седые волосы безукоризненно уложены. Темно-синее платье с идеально белым воротничком говорило о хорошем вкусе. Единственное свидетельство пролетевших лет — тоненькие морщинки вокруг глаз, рта и подбородка, которых тринадцать лет назад не было.

— Вы могли бы и не сообщать мне о вашем приезде, — заявила Элеонора без вступлений, быстро входя в комнату. — В городке такого масштаба, как наш, слухи распространяются быстро, и я сразу узнала о вашем приезде, даже если бы Брэнд не позвонил мне, чтобы сказать об этом.

Дэни заставила себя встретиться с холодным взглядом свекрови и вежливо улыбнулась.

— Мне нужно было съездить в город за продуктами, и я решила заехать к вам, чтобы пригласить в наш новый дом и познакомить с нашим сыном.

— Это Брэнд дал вам такое поручение?

Брэнд никогда бы не позволил ей явиться сюда одной. Его матери следовало это знать.

— Нет. Я подумала, что, может быть, вы хотите познакомиться со своим внуком и повидать сына.

Элеонора улыбнулась одними губами, серые глаза по-прежнему источали холод.