Жесткий удар лбом и через несколько секунд я приоткрыла глаз. Пол оказался в нескольких сантиметрах от моего носа — руки Тиром так и не разжал, и принял ими весь удар на себя. Несколько мгновений я пялилась на половую доску с длинной облупленной щепкой, глазея на красивые затухающие перед глазами призрачные искорки. Тяжелое горячее тело Тирома придавило меня сверху, больно зажав руки. Топот ног, и Волк пошевелился — его мать прибежала и начала разворачивать бессознательного сына.

Я выползла из-под него, тяжело дыша.

— Тиром, Тиром, что с тобой⁈ — она трясла его.

— Заболел он, — с одышкой сказала я, с трудом поднимаясь и потирая лоб. — Видите, у него ногти синие? Мне кажется, он не в себе. С нюхом у него не все хорошо.

— На тебе метка чужая. Это он что теперь — преступник⁈ — с ужасом сказала она, принимаясь хлопать Тирома по щекам. Тот только в сознание не приходил, безвольно мотал головой.

— Я бы сказала, что он — больной, — честно поставила диагноз.

— Тебе-то откуда знать? — Волчица ощерилась так, что я отпрянула. — А ну пошла отсюда! Пошла! Считай, что тебя здесь не было! Ничего не было!

— Не кричите… Я имела в виду, что он заболел, а не умом повредился. Травница я, знаю кое-что. Уже ухожу, — я тщательно обогнула мать с сыном, направляясь к лестнице. Когда так настойчиво прогоняют, не грех и уйти, пока не загрызли.

— Врешь, человечка! Какая ты еще травница? Травница в ближайшем селе старая, — подозрительно произнесла мать вслед.

— Не такая уж и старая. Дочь я ее, — буркнула, поспешно спускаясь вниз. — Будьте здоровы.

— Дочь травницы? — донеслось.

— Угу, — я была уже внизу.

— Стой! — резко вскрикнула Волчица издалека. — Стой… Сынок-сынок…! Что ты натворил? Очнись. Что делать-то? Травница… Травница! Подожди. Помоги ради неба!

«Помоги».

Какая же травница откажет в помощи? «Больные они не всегда в своем уме, Аса. Им страшно, больно, они и ведут себя по-разному. Таким тем более надо помочь», — вспомнила я слова матушки. Уже протянув руку к двери, вздохнула и нехотя потащилась обратно.

Кое-как мы оттащили Тирома в комнату и подняли на кровать. Я потрогала его лоб: горячий как нагретый на солнце камень. Ногти опасно синели. На высохших губах проступили коросты. Плохо… Я уж ничего не стала говорить его матери, помня беспечное портнихинское: «Ерунда!» Волчица утянула меня на кухню, где сама кинулась готовить первый отвар. Первый отвар — срочный. А второй — надо подольше настаивать, часов эдак несколько.

— Подожди, посиди. Поговорить с тобой хочу, — предупредила она, зажигая огонь в малом очаге.

Присела, оглядывая испачканный стол с остатками засохшей еды в тарелке. Сразу видно, что мужчина один живет. Просто сидеть мне было неуютно и я потянулась убрать. Вытирая крошки с пыльного со стола, начала говорить:

— Долго не могу задержаться. Мой… — запнулась, не зная, как обозначить Таора. — Э-э-э… Волк, с которым я… В общем, он скоро придет, мне надо еще домой добраться, чтобы не кинулся по следу.

Дорогу назад я более-менее помнила.

— Не задержу, — Волчица не смотрела на меня, высыпая из мешочка уже заготовленные сухие корни в кружку. — Как звать-то тебя?

— Аса, — оглядевшись, я приложила к ноющему лбу ближайший нож. Сталь приятно захолодила кожу.

Больше всего мне хотелось скорее убраться отсюда, но огорошенную мать было жалко. Да и Тирома почему-то тоже. Волчица передо мной выглядела уязвимой, растерянной, ее хотелось поддержать. Когда дети болеют — это же тяжело… Наверное. Как я представляю. Поэтому я решила немного подождать. Присела.

— Единственная ты у травницы дочь?

— Да.

— Значит понравилась ты моему Тиромчику…

— Он так говорит… — уклончиво согласилась. Нетерпеливо дергая под столом ногой, в меру своих способностей прилежно поддерживала вежливую утешительную беседу.

Она закрыла лицо ладонями и несколько раз содрогнулась. Я поняла, что Волчица плачет.