Герберт на всякий случай в который раз осматривает пустую камеру и тёмные стены, и пожимает здоровым плечом, что всё равно причиняет ему боль.

— Ну, как-то так…

И она зовёт Бернарда, сверкнув острым взглядом салатовых глаз.

— Что-то случилось? — тут же появляется он в дверях. — Уже уходите?

— Можете принести… воды? — сдерживаясь, помня, что она всего лишь слуга, произносит Элис.

— Вам? — не сразу понимает он.

— Графу. И почему он мучается вот так? Почему здесь нет врача? Волковеда хотя бы? Голодный, холодный, без воды! С собаками и то так никто не обращается!

Бернард отступает под её натиском и теряется.

— Но… Врач осматривал его, когда Оуэн был без сознания, и сказал, что он оправится. А вода… Я право не знаю, я думал, всё в порядке. Не я его устраивал здесь… Не проверил. Выйдете в коридор, не могу оставить вас с ним наедине.

Элис бросает на хозяина взгляд, мол, это ненадолго, и решает не спорить.

Всё же хочется, чтобы её и дальше сюда пускали.

Бернард не заставляет её ждать долго, но всё же, прежде чем принести для графа кувшин воды, заходит к Людарику.

— Можно?

Он даже не поднимает головы от стола.

И Бернард подходит ближе, чтобы осторожно коснуться его волос, а затем и взъерошить их. То ли в попытке разбудить Людарика, то ли просто взбодрить его.

— Друг мой, что с вами в последнее время? Ну разве, — забирает бутылку со стола, — можно так? Ай, ну как же так, Людарик? — качает головой.

— Вот в чём, — поднимает на него взгляд Людарик, — твой смысл жизни? Зачем ты приходишь сюда? Зачем говоришь со мной?

— Ну, — тянет Бернард, — потому что я здесь и я живу. Не знаю, не задумывался как-то. Бросьте и вы! Разве что-то плохое стряслось? Разве нет радости? Вы такой молодой, красивый, — задумывается и добавляет: — талантливый человек. Зачем мучаете себя уже который день? — вновь он становится строг. — Будто и без того дел не хватает! Нет, ну посмотрите на себя, на кого вы стали похожи?! А ну, хватит!

— Действительно, — тянет Людарик, поднимаясь. Взгляд его мрачнеет. — Чего это я?

Он хмыкает, подбирает шляпу, которую принесла Элис и, усмехнувшись Бернарду напоследок, выходит из кабинета.

— Ну, что вы, — спешит Бернард за ним, — да бросьте! Я ведь… — останавливается, глядя ему в спину, — волнуюсь за вас.

— Считай, что я отправился в длительный, запланированный отгул, а там посмотрим.

Бернард вздыхает.

— Не натворите глупостей, берегите себя.

И, зная, что отговаривать Людарика нет смысла, возвращается к Элис.

— Вот, — подаёт ей кувшин, и вновь отмыкает дверь камеры. — Только не задерживайтесь слишком.

— Спасибо, — улыбается она, заметив изменившиеся настроение Бернарда и решив быть с ним осторожнее. — Почему вы не кричали, что у вас нет воды? — это уже, разумеется, предназначается Герберту.

— А кто, — болезненно усмехается он, — отозвался бы? Да и… — замолкает красноречиво.

По голосу должно быть ясно, что кричать он бы не смог.

— Дай, милая… — тянется к кувшину.

Она спешит поставить воду на стол и садится напротив.

Герберт хватает кувшин и жадно пьёт прямо с него, не обращая внимания на ручейки воды, что стекают по его шее и впитываются в рубашку.

— Спасибо, — наконец отставляет он воду и смотрит на Элис как-то странно и задумчиво. — Ты… настоящий ангел. Мой, — добавляет уже шёпотом. — Ангел… — и будто спохватывается: — Где еда? Достань мне, будь так добра.

***

Дина Картер поправляет клетчатую шапочку и облизывает полные, потрескавшиеся губы перед тем, как дёрнуть за ручку главной двери замка Оуэна. Когда войти не удаётся, она цокает и что есть силы пинает дверь.

— Кто здесь?! Кто дома? — гаркает так, как никогда бы не стала приличная девушка, которой ей следовало бы быть.

Ведь она младшая дочь семейства Картер, которое разорилось ещё до того, как титулы отменили. Но требования у родителей не изменились, даже несмотря на то, что их старшей дочери пришлось работать! Давать частные уроки для детей из всё ещё привилегированных семей. Да — это не то же самое, что быть — прости господи — наборщицей текста или секретаршей. Но говорит достаточно о том, как низко пришлось опуститься.

Хотя для Дины это скорее свобода.

Раз они теперь бедны, разве могут родители требовать всё то же, что и несколько лет назад? Какая несусветная глупость.