— Вот. Больше никаких микробов. Все хорошо? — спросила я, указывая пальцем сначала на одну, затем на другую. Они обе кивнули и улыбнулись. — Вот и хорошо. Дайте пять, — приказала я. Мои маленькие Клайды захихикали и стукнулись ладошками. — А мне? — подразнила я.

И снова всё было хорошо.

Я прошла мимо Пэкстона, задев его плечо.

— Черт. Твои дети — королевы драмы, парень.

Я прикрыла рот рукой, увидев выражение лица Пэкстона. У него перехватило дыхание.

— Кто, блядь, это, Габриэлла? Ты свистнула им, словно вызвала такси. Я даже не знал, что ты умеешь так делать. Дай пять? Что это, черт возьми, такое? Кто, блядь, это? Ты так себя не ведёшь.

На следующем видео я будила девочек. Никакой возни. Никаких проблем. Я нежно разбудила их ото сна и стояла в ванной, пока они чистили зубы. Мы разговаривали. Я рассказывала им о нашем расписании, пока они расчёсывали волосы. Офелия захныкала, услышав об уроках плавания, а Роуэн убедила меня, что она уже умела плавать.

— Ну и что? — Я не понимала, что в этом было не так.

— Вот другой день.

Я повернулась обратно к экрану и смотрела дальше, вспоминая это с улыбкой. Офелия была в кровати с Роуэн, когда я пошла будить их для глупого урока по искусству возле бухты. Подняв свинку, одетую в свитер штата Флориды, я опустила свое разбитое тело на пол. Подняв руку со свинкой, я разбудила девочек мультяшным голосом.

— Эй. Эй вы, сони. Просыпайтесь. Вам пора ехать, делать эти глупые ожерелья из вермишели, которые намокнут и будут, как сопли, висеть на вашей шее. Эй. Роу-роу. Фи. Давайте. У нас впереди весёлый день, спасибо вашему папе.

Я закричала, когда они скатились с кровати, наконец-то смеясь, а не ругаясь. Пэкстону не нужно было указывать на это. Я видела все своими глазами. Когда я будила их раньше, на моем лице было то же пустое выражение. В этот раз все было иначе. Оно было игривым, счастливым и влюбленным. Я так сильно их любила. Пусть и не помнила их до аварии.

Следующее видео вызвало румянец у меня на щеках.

— Это было за ночь до аварии.

Я была в своей комнате, лежала поперек кровати. Голова наклонена в сторону, и Пэкстон толкал себя мне в рот. Он развел мне ноги и брызнул прозрачную жидкость на мое влагалище, позволяя ей стекать вниз. Двумя пальцами он раздвинул мои половые губы, и жидкость затекла в меня. Растерев ее, он принялся трахать меня. Я едва шевелилась. Моя голова двигалась по инерции от его толчков и все.

Даже когда он перевернул меня и взял сзади, мое выражение лица не изменилось. До последней секунды оно оставалось прежним. Пока Пэкстон не изверг свой заряд мне на грудь. Он оставил меня, и я очистилась. Выражение лица — неизменное.

— А теперь смотри, — сказал он.

Картинка снова изменилась, на этот раз на экране была ванна. Мы исследовали друг друга. Мои руки не свисали по бокам, как раньше. Они исследовали его спину, плечи и грудь. Моя голова склонялась со стороны в сторону, моля о прикосновении, о поцелуе, желая, чтобы он изучал мое тело так же, как и я его.

Эротика. Чистая страсть накалялась между нами. Этого не было раньше. Вау. Теперь я понимала. То есть, не совсем. Я не понимала ее, но видела разницу.

— Видишь, что я имею в виду. Ты так не ведешь себя, Габриэлла. Это не ты.

Я ничего не сказала. Не знала, что сказать. Пэкстон перешел к следующему видео, на котором я мастурбировала в ванной.

— Мне всегда нужно было использовать какую-то смазку с тобой. Теперь же я не могу прикоснуться к тебе, чтобы твоя киска не намокла. И посмотри на это дерьмо? Кто, черт возьми, это?

Он сменил запись на этот день. Я стояла у двери, смотрела ему вслед и кричала.

— Ублюдок. Идиот. Придурок. Псих, — орала я пустому дому.

Я фыркнула слегка, увидев это.

— Это не смешно, Габриэлла. Я даже не могу больше унизить тебя поркой. Твоей киске нравится и это. Я не знаю, что делать. Это не ты.

— Да, ты сказал это уже около пятидесяти раз. Что ты хочешь услышать? Ты уверен, что это не я? Может вон та — не я, которая знала о камерах и выглядела, как робот. Может это настоящая я, та, которая не ведала о всем этом наблюдении.

Пэкстон отошел и сел на диван напротив стола. Он запустил руки в волосы, на его лице было написано раздражение.

— Знаешь, о каком эпизоде я все время думаю? — спросил он.