- - Не может он как положено, баб, не может, пойми, - заступилась я за него и все ей рассказала. Про то, как Мирона встретила, и как в стане их разбойничьем жила, про судьбу Антипа нелегкую. Даже поведала, как ночью к нему в шалаш прибегала, а он мне отставку дал, мне казалось, что это непременно нужно рассказать, что добавит это значения, весомости, в лучшем свете его выставит. Ведь была у него возможность, а он не попользовался. Говорила я открыто, с чувством, часто брала бабку за кисти рук, сжимала их в своих ладонях, мяла, да гладила. Умолчала только о произошедшем в сарае, сегодня ночью, – будет с нее, переживаний. Бабушка охала, ахала, крестилась без конца, но слушала исправно, не перебивая, лишь изредка уточняя подробность. Закончила я рассказ признанием, что в город податься с ним решила, смысла таиться не видела, да и надежда получить ее благословение была, пусть и слабая. - Держать тебя не стану, коли решимости в тебе экая прорва, да и не удержу, -сказала она, как только я закончила. – Об одном прошу - хорошенько подумай, на такую смуту себя обрекаешь. - Что ж вы все, думать меня заставляете, сердце оно не мыслит, оно другие пляски отбивает. Решила уж я. Постоять он и за себя, и за меня в силе. Все у нас будет в порядке, - заверила я.

- Бабушка вздохнула, взяла с лавки прялку, поставила в угол, прошлась по избе, словно места себе ища, развязала зипун, повесила у печи, постояла немного спиной, а потом ко мне повернулась: - Ну, раз веришь, ступай спать, а я про вас молиться стану.

- Я взяла с нее обет, что она даже словечком не матери, ни отцу не обмолвится и в самом деле спать пошла. Уснула в один миг, под тихое бормотание бабушки. Сон мне приснился мутный, тревожный, но проснувшись, припомнить его не смогла, лишь на душе остались тягучие, размытые обрывки воспоминаний.

- Первое что я сделала, после обычных домашних дел, - собрала себе узелок с вещами. Все боялась много набрать, чтобы не тяжела поклажа была, неизвестно еще как добираться будем, и в тоже время, не хотелось голой сироткой казаться.

- Кое как соблюдя середину, я убрала узелок под кровать и пошла к родительскому дому.

- Мать и Васю я застала за столом. Они вернулись с покоса, где ворошили и отгребали сено, уставшие и румяные. Мне сделалось стыдно, что я ни разу, как вернулась, не подсобила им. Вася был довольным и деятельным, рассуждал уже как заправский мужик. Здорово подрос за этот год, уж и не приласкаешь, голову не взлохматишь – брыкаться начнет. Мамка спрашивала про здоровье Устиньи, мое, но неприятных разговоров не заводила, видно решив, что я намерена возвращаться домой и опасалась меня спугнуть. Если бы знали они истинную причину визита!

- Проститься ведь пришла…, но говорить им, об этом, не намерена. Боялась не выдержать горьких слез расставаний, которые непременно польются и из меня, и из матери, но пуще всего боялась быть остановленной, не отпущенной.

- Мы неспешно поели, хоть у нас так и не принято, рассиживаться, а когда собрались чаевничать, Васятка подскочил со словами: - Мать, про отца собери поесть, до него побегу.

- Мамка засуетилась, собрала еду в корзинку, и братцу ее в руки сунула. - У холодного ручья он, лодки строгает, - пояснила мне она, лишь только Вася за дверь вышел. Я отмолчалась. Мама переключилась на соседей, рассказывать какие у их дочери, роды накануне тяжелейшие были.

- Долго я пробыла с ничего не подозревающей матерью, смотрела, слушала, пытаясь насладиться с запасом, ее присутствием. Мне сто раз хотелось на грудь ей кинуться, прижаться покрепче, а решилась обнять, только когда уходить собралась.

- Чего это ты, Санька? - удивилась мать.

- Соскучилась, просто, - обхватила я ее за спиной, а голову на грудь ей сложила. Она гладила меня приговаривая: «Дитя мое, горемычное, самой уж давно пора деток ласкать». - Пошла я, мам, побегу. - «Клюнула» в щеку и за дверь спешно выскочила, оставив ее в недоумении, пока она подозревать ничего не начала.