- - Завтра поутру, Санька, за провизией поеду, в Афонасьево, - сказал мне вечером Мирон. – Со мной не желаешь? - Это он тебе велел меня вывезти? – спросила я, сжав зубы, и насупилась. - Да, помилуй, девица, - открестился он. – Предлагаю просто, скучно же тебе. Да и одной среди мужиков станет боязно, а не хошь так оставайся.

- Еще до зари Мирон запряг Веснушку, и мы поехали. Половину дороги я подремывала в телеге, а вторую мирно беседовали. Дядька мне разные истории рассказывал, а я исподволь про Антипа расспрашивала. Очень уж мне интересно сделалось венчан ли он.

- - Да где уж нам, при такой жизни, - воскликнул Мирон. – По молодости было дело, сватался он к одной, да родичи невесты отказали – неугоден. Не богатством, ни хозяйством похвастать не мог.

- Душа моя возликовала, но виду стараюсь не показывать, а дядька улыбается, вроде как, ясно мол, к чему вопросик. Я платок поправила, да руки кренделем на груди сложила, вот еще… А перед самым Афонасьево, он со всей серьезностью спрашивает: - До села твоего от сюдова рукой подать, если желание имеешь, могу свести.

- Только ты не серчай на меня и обиду не держи, должен я спросить тебя об этом, понимаешь. - Я молчала, раздумывая, а действительно может домой воротиться?

- Дома мамка, Васятка, бабушка. При мысли о них, внутри меня все поджалось, в тугой комок, но я старалась не дать тоске овладеть мною. Не вернусь пока, нет. – Обидел небось? – заговорил он вновь. – Я тебя, Санька, не гоню, родная уж ты мне теперь, но в толк никак не возьму, есть он, дом, у тебя? - Есть, - тихо обронила я и отвернулась. - Мы вот что, Санька, - не дождавшись от меня ничего более, бодро крикнул Мирон, повернувшись ко мне, через плечо. – На ярмарку приедем, одежы тебе купим и обувку, износилась уж твоя. - Так целехонькая еще, дядь Мирон. - Не гоже, Санька, девушке в одной рубахе ходить, - сказал он. – Непременно купим!

- Он стеганул слегка Веснушку, чтоб бодрее пошла, оживился, улыбаясь, и куплеты вдобавок завел. Только ясно было мне, что он это нарочно делает, приободрить меня хочет.

На ярмарке Мирон разошелся и набрал мне кучу добра. Красный сарафан, пару

рубах ситцевых и одну расшитую, юбку, пояс, ленту в волосы, а самое радостное - башмачки. Красивые остроносые башмачки. Я упиралась, просила не тратиться, но он и слышать ничего не хотел. Вскоре, я поддалась уговорам и, выходя с ярмарки, прижимала к себе узелок с обновками, будучи счастливой и радостной. Мирон закупил провизии, закинул мешки в телегу, найдя помощника, и мы покатили возвращаться.

По пути назад на меня нашло чего-то... Толи забота дядьки так на меня повлияла, или еще что, только доехав до того места, где он меня про дом спрашивал, предлагая свести, я все ему рассказывать стала. Про всю свою жизнь горькую, неказистую. Ехала на мешках, смотрела в небо ясное и сказывала тихонько. Мирон на локоть один оперся, склонившись на спину, не поворачиваясь, и помалкивал. Слушает или спит - не ясно, но все одно рассказываю. А когда замолчала, он крякнул, перехватил поводья и, махнув головой, протянул с печалью:

- Да. дела, Санька, натерпелась ты всякого., - вздохнул, а потом уверять меня, что все хорошо будет, принялся.

А мне легче сделалось, чище что ли, свободнее. Он еще болтал о том, что и жениха мне найдет ладного и прибаутки разные сказывал, а я лишь посмеивалась.

Вернулись мы уже к вечеру, довольные, Мирон зычно гаркнул мужикам, чтоб поклажу выгружали, а сам Веснушку распрягал. Я в землянку побежала. В дверях с Антипом столкнулась, ткнувшись ему прямо в грудину. Душа на секунду в пятки прыгнула.

- Воротились вот, - подняла я глаза на него и улыбнулась слегка.

- Да не слеп еще, - обронил он, посторонив меня, и вышел.

Я не обиделась, не на тон его, не на жест небрежный, хоть и неприятно было такое его отношение, как к месту пустому. Лишний раз словом не обмолвится, словно не замечает. Юркнула к себе за занавеску и принялась на лежанке добро свое, обновки, рассматривать. Вертела, трогала, к телу прижимала, а после разложила все аккуратно.