Я послушно опрокинула налитое мне, не чувствуя вкуса и запаха, но горло и внутренности тут же обожгло, словно огнём. Постепенно я перестала трястись, клонясь в полусне и прикрывая глаза. - Беги-ка, на те нары, перестелил там, - тронул меня Мирон за руку. – Эвон, что за печью… теплее там, поспи, девица. - Санька я, - тихо прошептала я, пытаясь приподняться, не чувствуя сил. - Вот эть, Александра, беда с тобой, - приподнял он меня, и перенес на руках. Снял с меня мокрый зипун и платок с головы, укрыл льняной тряпицей, а сверху тулупом: - Спи, спи, сил набирайся.

***

Сквозь сон я слышала голоса. Один тихий, ровный, немного суетливый, принадлежал Мирону. Второй суровый, крепкий, требовательный, ругал Мирона: - Ты кого это приволок сюда?! - Так померла бы она, помёрзла бы, чай ведь живой человек, - давил на жалость собеседника Мирон.

- А и так, тебе какое дело. Ты зачем отправлен был, для порядка? А ты чего, девок пропащих подбираешь, лекарем подвязался! - Так готово у меня, Антип, всё почти готово. Обе землянки протоплены, провизия завезена, две ходки уж сделал... - Готово у него, - перебил его этот суровый голос. - А с ней чего потом? Всех повяжут, загремим. Думал ты, своей худой головой про это?!

Я слышала, как мужской кулак стукнул по столу. Слабо приоткрыв глаза, сквозь туман, застилавший глаза, увидела двух мужчин, сидящих за столом, и снова уснула, под тихий голос Мирона: - Так ночью вывезу её до села, по темени, да попетляю основательно. Она и не

вспомнит где была, не укажет место.

Ночью он меня не вывез, как обещал, и даже на следующую тоже. Начавшаяся у меня лихорадка, жар и последующая долгая болезнь помешали ему. Мирон долго выхаживал меня, отпаивая клюквой и отварами, покрывал лоб мокрой тряпкой, без конца смачивая ее, и обтирая ей же лицо, покрывшееся испариной. Когда я перестала бредить и худо-бедно пришла в себя, оправляясь, первым кого я увидела, открыв глаза, был Антип. Тот самый Антип лютый. Разбойник, лихой человек, встретившийся мне однажды в лесу, о котором слышала я не раз, много страшилок и баек. Он сидел за столом, занятый своим делом, старательно что-то мастеря.

- Пить, - тихо прохрипела я, пересохшим горлом.

Антип поднял на меня взгляд, обтер нож об штаны и, убрав его в ножны, молча вышел. Вскоре в землянку прибежал суетливый Мирон, подскочил ко мне, приподнял мне голову и напоил из ковша. У меня разом всплыли воспоминания, как он ходил за мной, пока я была хворой, поил, кормил, водил по нужде, щеки мои враз запылали маками.

- Раскраснелась, - довольно протянул он. - Это хорошо, это годно. Знать на убыль хворь твоя идет. Напугала ты меня, Александра, ой напугала. Думал, не ровен час, преставишься тут. Покормлю, давай тебя, да баньку про тебя справлю, - соскочил он с табурета, стоявшего рядом с моей лежанкой.

- Спасибо, вам, дядь Мирон, - взяла я его за руку и слабо сжала ее.

- Поправляйся, силы береги. Лежи, скоро я, - погладил он меня по руке и вышел.

Через пару часов он помог мне подняться и отвел в другую землянку, приспособленную под баньку. Выйдя на свет божий, я с удивлением подметила, что остатки снега стаяли, весна набирала силу. Об этом трубили взволнованные птицы, орудующие кругом, и поправляющие гнезда для будущих выводков. Банька, служила помывочной, только по надобности, истолковывал мне Мирон. В обычные дни, она служила ночлегом и пристанищем для нескольких мужчин. Он давал мне ряд наставлений; в каком углу мыться, где брать воду, куда лить, чтоб погреться.

- На коть, мужицкая, но чистая, не побрезгуй, - Мирон протянул мне рубаху и вышел, оставив меня одну.