– Пока не знаю, Насть. Не трогай меня сейчас, хорошо?

– Я не оставлю тебя в таком состоянии одну. К тебе поеду.

Я награждаю Ласку таким взглядом, что она недовольно поджимает губы.

– Ну почему ты такая, Алён? Никого к себе не подпускаешь, когда тебе плохо. Да, ты на улице выросла, матери была не нужна, отцу особо тоже, но это в прошлом. Спорт твой тоже. А жизнь вот она, тут. Настоящая. Один в поле не воин, какой бы крепкой ни была закалка. Звереныши, и те, когда им плохо, выходят из леса и идут к человеку, просят еду, чтобы не сдохнуть от голода. А у тебя же мозги еще есть, не только инстинкты. – В глазах Насти мелькает тень грусти, когда она говорит эти слова, пытаясь до меня достучаться.

Я втягиваю в себя воздух и просто дышу. А ведь действительно. Животные, бывает, выходят к человеку из леса, когда им совсем туго приходится, и просят о помощи. Это так схоже с моей ситуацией, потому что несчастная зверушка тоже не знает, попадет она в нормальные руки или к кровожадному браконьеру. Господи, совсем я, что ли, из ума выживаю? Всерьез думаю пойти к Янису на поклон? И что я ему скажу? Хотя говорить, скорее всего, и не придется. Ему от меня вовсе не задушевные беседы нужны. А если подумать глубже, то написать на Яниса заявление об изнасиловании или же прийти и предложить себя, чтобы он помог решить проблему с Антоном, – одно и то же. Между этими поступками стоит знак равенства. С одной лишь поправкой: в первом случае пострадает репутация Яниса и его семьи, а во втором – мне придется наступить на горло собственным принципам. Вот и выбирай, Алёна. Хотя есть шанс, что рядом с Багдасаровым появится подобие спокойной жизни. Пока «бракованный» будет заинтересован в том, чтобы я находилась рядом. Если ему понравится меня трахать. Да, вот так цинично и грязно, а всё благодаря тебе, Антон. К твоему имени сейчас другое слово в рифму напрашивается.

Я поднимаюсь в квартиру и иду на слабых ногах до дивана. Всё как в тумане. В ушах по-прежнему звучит сказанное Антоном, а перед глазами мерзкое выражение его лица. Он раньше иначе на меня смотрел. Не таким пустым взглядом, как сегодня. Это пугает посильнее, чем все его слова и безумные предложения.

Настя включает какой-то сериал, усаживается рядом и прижимается ко мне всем телом, обнимая за плечи. Всегда так делает, когда волнуется или переживает. Ей жизненно необходим телесный контакт. Поэтому и Ласка. Нежное, милое и доброе создание. Под стать фамилии, которую мы с Нелли ей придумали, а Настя потом сменила ее во всех документах и безумно этому радовалась.

– Алён, – зовет Настя, поднимая голову.

– Что?

– Я никому не скажу. Что он хотел?

– Чтобы вернулась. Угрожал, что мои шалости по молодости, когда было особо тяжко с деньгами после травмы, дойдут до Федерации, и не видать мне тренерства как своих ушей.

– А ты?

– А что я? Пусть доносит. Как я могу Слуцкого заставить не делать этих ужасных и низких вещей? Валяться в ногах? Так не падишах – целовать ему ботинки не буду.

– Но это же не всё? Да?

К счастью, продолжения наш разговор не получает. Слышно, как открывается входная дверь, и у меня немного отлегает от сердца: Димка вернулся домой целый и невредимый. Чувствую, скоро начну вздрагивать от любого шороха в квартире и названивать брату каждые полчаса, как полоумная, боясь, что его и впрямь примут с наркотиками. Предварительно их подкинув. Господи, как же страшно… Неужели это со мной по-настоящему происходит?

Вызываю Насте такси и обещаю завтра появиться в магазине. Мысли так и крутятся вокруг Слуцкого и его бессердечия. От последних новостей меня сильно штормит, едва стою на ногах. Провожаю Ласку до двери и возвращаюсь в гостиную. Дима как раз выходит из душа в белой футболке и спортивных штанах, вытирая полотенцем влажные волосы. Я падаю на диван, не чувствуя опоры под ногами, и долго смотрю на брата, который тоже не отводит внимательных глаз.

– У нас беда, Дима… – глухо произношу я, набрав в легкие воздуха.

– Из-за тех денег?

– Из-за них.