Аня отошла, сглотнула тяжело, облизала пересохшие губы и прохрипела, оглянувшись:

— Не смей опускать руки, слышишь?! Он выкарабкается! Всегда выкарабкивался, всегда поднимался и сейчас сможет! Он должен, он… Боже, Мегги… — голос сорвался, и Анна зарыдала. Мегги поднялась с кушетки, голова кружилась, но она отмахнулась от дурноты и звездочек в глазах, на ощупь шла к невестке и через несколько секунд почувствовала в своих объятиях хрупкие плечи, которые сотрясала дрожь. Прижала Анну к себе еще крепче, разделяя вместе с ней ее боль, целуя русую макушку, гладя мягкие волосы и вытирая с осунувшегося лица поток слез. Хаотичные движения, лихорадочные, но они не позволяли сорваться, особенно после надрывного шепота Анны, цепляющуюся дрожащими пальцами за кисти свекрови:

— Мегги… он не может оставить меня одну. Я… я ведь столько еще ему должна сказать. Столько всего… Я ведь так его люблю, Мегги, я не смогу… не смогу без него! — снова рыдание, Мегги сжала волосы Анны и также тихим шепотом ответила, будто сама себе:

— Я знаю…

И она действительно знала. Вернуться в прошлое оказалось так легко, но боль, по- прежнему, была такой же, сильной. Мегги сама не заметила, как начала говорить, как замерла Анна в ее объятиях. Она никому никогда не говорила этого, хранила где-то глубоко, лишь одинокие ночи и пустая холодная постель знали ее отчаянье и безграничную тоску, сжирающую сердце день ото дня. Сейчас же чаша казалась переполненной и все, что копилось долгими годами, рвалось наружу.

— Когда не стало Габриэля, то и меня не стало. Просто есть такие мужчины, которые не забываются. Хоть каленым железом их из себя выжигай, бесполезно! Они прочно обосновываются внутри тебя, навсегда. Пока рядом, не замечаешь, что стала зависима, жизненно зависима, как от воздуха… Мы ведь не обращаем внимания, что дышим, пока не перекроют кислород. И вот тогда смертельные муки… Можно себя реанимировать ради детей, еще ради кого-то, ради всех, кроме себя самой. В какой-то момент жизнь покажется налаженной. Когда-то появятся другие, но именно тогда поймешь, что все осталось по-прежнему… Новые мужчины так и будут для тебя "другими". Будешь искать в них его черты, и разочаровываться, не найдя. Пытаться забыться по ночам, представляя, что это он, и даже на какой-то миг получится, а потом очнешься, боясь прошептать его имя, и станет противно… словно предала, сделала что-то неправильно…

— Мне это уже знакомо. — также задумчиво поделилась Аня, когда Мегги замолчала, продолжая при этом гладить невестку по волосам, а та в свою очередь добавила. — Знаешь, я вдруг поняла именно сейчас, что не имела права судить Маркуса в ситуации с Мэттом. Тогда мне казалось, что дети — это наше все. А сейчас… да простит меня Бог, но я… я не знаю, какой бы выбор сделала. — Аня закусила губу, смахивая набежавшие слезы. Мегги поняла, как тяжело далось это признание, даже не признание, а сама мысль. Кощунственная для матери, и в то же время такая понятная, как жене.

— А Бог простит, Эни. Потому что сам так заповедовал. И в этом нет ничего неправильного. Дети… ради них многим жертвуешь, ради них дышишь, что-то делаешь, и так может продлиться всю жизнь, но ты при этом существуешь. А рядом с мужем живешь, ради себя живешь, дышишь полной грудью…

Аня усмехнулась с горечью, и посмотрела в глаза Мегги и прошептала:

— Тогда ты поймешь, если…

— Не вздумай! — с ужасом прошипела женщина, напуганная этим пустым, застывшим взглядом.

— Мегги. — покачала Аня головой, а потом улыбнулась и сквозь слезы продолжила. — Я пыталась без него, но разве это жизнь — вставать, желая вновь уснуть, чтобы погрузиться в воспоминания? Не могу я без него и не хочу больше. Сейчас понимаю, что именно благодаря ему пережила потерю Мэтта. Просто потому что, он был рядом, пусть и не было у нас с ним разговоров по душам, но в этом я сама виновата. Во всем виновата…