— Так что ты говорила? Чувствуешь себя не так плохо, Джеки? Это только небольшой порез — на двадцать шесть стежков, а крови потеряла столько, что три вампира были бы в добром здравии месяц. Так почему же ты в постели? Не подняться ли в самолете? Сделать пару фигур?

Она знала: заслужила насмешки. Вообще — когда накладывали швы, вела себя, как ребенок. Юный Блэр вошел в ее дом, пригнав машину отца так, как будто разбился самолет. Юный Блэр, прозванный так для отличия от матери — тоже доктора и тоже по фамилии Блэр, растерянно посмотрел на Вильяма, как будто спрашивая разрешения.

— Швы. Я ее подержу.

И вот все это было проделано.

Юный Блэр накладывал швы, а Вильям крепко держал Джеки, обращаясь с ней так, как будто она была младенцем из королевской семьи. Он гладил ей волосы и задавал глупые вопросы о самолетах. Казалось, он старается ее или рассердить, или рассмешить, или, может быть, только хотел ее отвлечь. В какой-то мере это ему удалось — постоянные вопросы Вильяма плюс боль раздражали ее до такой степени, что она сказала:

— Вильям Монтгомери, ты ничего не знаешь о самолетах. Тебе следует иметь дело с бумажными самолетиками. У тебя нет таланта, и ты не чувствуешь ни аэропланов, ни воздуха.

— Почему ты не хочешь участвовать в Тэгги? — отбил он мяч, пользуясь ситуацией, в надежде что она проговорится.

— Потому, что… О, что это вы берете? Иглу для шитья седел? Оказывается, вы заблуждаетесь насчет моей кожи…

Юный Блэр не обращал на нее никакого внимания и продолжал накладывать швы.

— Почти закончил. Это очень плохой порез, Джеки. Я хочу, чтобы вы как можно меньше пользовались рукой в следующие несколько дней. Нужно, чтобы вы дали ране время затянуться. Это значит — никаких полетов.

— Но…

Вильям прервал ее:

— Я о ней позабочусь.

— А кто позаботится о таком малыше, как ты? — воскликнула Джеки, не в силах от сильной боли следить, что говорит и чьи чувства ранит.

Казалось, Вильям не заметил укола.

— Менять мои пеленки я найму восемнадцатилетнюю девственницу. Не возражаешь?

Джеки почувствовала, как краснеет. Посмотрев на опущенную голову Юного Блэра, бинтовавшего ей ладонь, она поняла, что он с трудом сдерживает смех. Вильям дал ему понять, что она ревнива, и что они любовники — все это от правды очень далеко. И она хотела объяснить это доктору, но не знала — как.

После того, как швы были наложены и Джеки, наконец, смогла передохнуть, положив голову на подушки, она с раздражением увидела, как Юный Блэр отвел Вильяма в сторону и разговаривал с ним так, как будто тот был мужем Джеки или даже отцом.

— Покой, — слышала она спокойный голос Юного Блэра. — Ей станет лучше через день-два, но сейчас ей нужен уход.

— Конечно, — ответил Вильям, как будто было естественно, что этот молодой человек будет о ней заботиться.

Так что теперь Вильям приготовил для нее еду, настаивая, чтобы она поела.

— Я не голодна, — сказала она, и даже для нее это прозвучало, как каприз ребенка.

Вильям стоял над ней и смотрел с высоты своего роста.

— Ладно, — сказал он миролюбиво. — Сделаем, как ты хочешь. Я позвоню сиделке и заплачу ей за уход в течение нескольких следующих дней. Не буду больше тебе докучать.

— Я сама могу о себе позаботиться, — сказала она вызывающе.

— Сможешь? — Он вздернул бровь. — Как ты собираешься вымыть волосы одной рукой? Догадываюсь, что оставишь их так, с высохшей кровью. Она мух приманит, но какое это имеет значение? Ты толстокожая. Ты это перенесешь. Как ты собираешься есть одной рукой? В доме еды только на прикорм золотой рыбке. Пожалуй, лучше позвоню сиделке. Я, кажется, слышал, что мисс Нортон свободна.

При этом имени Джеки побледнела. Мисс Нортон была ночным кошмаром каждого ребенка: большая, сильная, весьма несимпатичная. Она родилась сразу взрослой — с волосами стального цвета, одетая в накрахмаленную белую униформу и выглядящая пятидесятилетней — и она ни на день не постарела со дня своего рождения, хотя и старше была Джеки на сто лет.

— Я… Ну… не может ли придти кто-нибудь еще? Что случилось с милой, симпатичной миссис Паттерсон?