— Ну, знаешь, если ты так часто будешь… — Но Мара не успела завершить свою колкость — Джордан, как всегда, оказался прав. Она снова оказалась на краю безумия. Если так будет продолжаться, то как они смогут жить?

Боже, его власть над ее телом просто неприлична! Мара чувствовала себя скрипкой в руках виртуоза; скрипкой, созданной именно для его рук; скрипкой, которую мастер с любовью полирует и настраивает. Причем только в его руках она поет.

— О, дорогая… — простонал Джордан и, перевернувшись на спину, потянул за собой Мару. Теперь она в сладкой истоме лежала спиной на его вытянувшемся теле, растекалась по нему, укрывала его.

Джордан, положив ей на живот свои мощные, большие руки, удерживал ее на месте. Его вздымающаяся грудь покачивала ее, как океанские волны. В этом беспомощном положении Маре оставалось только купаться в блаженстве. Что она и делала.

Потом Джордан приподнялся на локтях, так что Мара подалась немного вперед, и с новой силой бросился в атаку, во все возрастающем ритме двигая бедрами. Его губы касались ее затылка, пальцы правой руки терзали соски. Мара сама себе не поверила, когда вдруг ощутила нарастающую волну разрядки.

Разве такое возможно? — удивилась она, но финальным импульсом послужило отражение в зеркале ее туалетного столика. Шокирующее зрелище их сплетенных тел, смятых простыней в голубоватом лунном свете весенней ночи стало гимном необузданной чувственности. Что тут поделаешь? В конце концов, она любовница лорда Фальконриджа. И ничуть в этом не раскаивается, а, напротив, ликует — ликует от наступившей наконец разрядки у Джордана. Он отдал ей все, что мог, — каждый рывок своего тела, каждую каплю семени, каждый блаженный стон напряженной гортани. Казалось, он действительно изливается в нее, физически и эмоционально, до самого дна.

Наступила тишина. У обоих иссякли силы. Каждый неподвижно лежал на своем месте. Вдруг Джордан лукаво ухмыльнулся. Мара расхохоталась и положила руку ему на плечо.

— Это невозможно, Фальконридж.

Вдруг ее ухо уловило какой-то звук. Она подняла голову с подушки и прислушалась.

— Ты что-нибудь слышал?

— Нет. — Лицо Джордана потемнело. Он рывком сел в постели. — А ты что слышала?

— Мне кажется, малыш проснулся.

— Малыш? О Боже, Мара, не пугай меня так. Я думал, ты имела в виду… Впрочем, ладно.

— Тебе надо расслабиться, — прошептала она.

Джордан запустил пальцы в свои волосы.

— Я пытаюсь.

Глядя друг на друга, они снова прислушались и вскоре улыбнулись — из-за двери послышался слабый детский голосок:

— Мама?

Услышав это невинное, ласковое щебетание, Джордан ощутил, как в груди наконец разжалась пружина сегодняшних испытаний. Он тихонько засмеялся.

— Тебе лучше пойти и посмотреть, что с ним.

— А ты не обидишься?

— А если обижусь, ты не пойдешь? — Он снова засмеялся. — Иди. Я отлично знаю, что в этом мире вовсе не я один твой любимый мужчина.

— После него только ты, — промурлыкала Мара.

Джордан притянул ее и поцеловал, но Мара вскоре высвободилась и с виноватым видом спросила:

— Ты думаешь, он нас слышал?

— Но мы ведь не шумели. Боже, какая же ты красивая. — Он откинул длинные волосы Мары ей за спину. — Останься. Может быть, малыш снова заснет.

— Мама!

— Вот видишь! — воскликнула она.

— Думаешь, миссис Басби с ним не управится?

— Она ведь не мама. Мне лучше пойти и успокоить его, пока он не начал плакать. — И Мара выскочила из кровати.

— Думаю, тебе не побороть материнский инстинкт. — Джордан заложил руки за голову и откинулся на подушки, наблюдая, как Мара поспешно натягивает халат и завязывает пояс. — В любом случае мне надо идти.

Мара бросила на него встревоженный взгляд.

— Не смей уходить! Оставайся здесь. Не уходи. Я серьезно, Фальконридж. Иначе поссоримся.

— Хорошо, миледи, — отвечал Джордан с ленивой усмешкой.

Мара фыркнула.

— Ты ведь почти спишь. Останься до утра. Ты здесь дома.

— Я знаю. — Джордан улыбнулся.

В этот момент Мара чувствовала с ним такую близость, какой не испытывала никогда и ни с кем.

— Мама!

— Иду, иду.

Мара буквально летела по коридору, а в сердце разгоралась надежда, что в будущем году у Томаса появится братик или сестричка.

Когда Мара ушла, улыбка Джордана погасла.

Он чувствовал, что боготворит ее. В этот раз он пришел к ней в минуту слабости, и сейчас уже сомневался в мудрости такого поступка.