А дядя Сергей вскорости поменял нам квартиру на большую и стал почти всегда жить вместе с нами, в просторной четырехкомнатной. Мне он нравился, я быстро перестал звать его дядей, называл просто по имени, он не возражал. В общем, мы подружились.

Потом, помню, уже постарше был, лет двенадцати, мы пришли в парикмахерскую. Меня усадили к мастеру, и я попросил выстричь мне на затылке всякие символы, это было очень модно и экстремально тогда. Все продвинутые тинейджеры так стриглись. Парикмахер Ваня, молодой парень, мою затею одобрил, но на всякий случай спросил у мамы разрешения. Она поморщилась, подумала и сказала:

— Стриги, Ванечка. Пусть лучше в двенадцать лет переболеет, чем в двадцать.

Ванечка постриг, получилось здорово, друзья завидовали, в школе делали замечания, Сергей подсмеивался. В конце концов все заросло, а больше вроде и не захотелось.

Потом были тельняшки, высветленные пряди, кеды, горные велосипеды, скейтборды с прыжками по лестницам.

В школе по-прежнему делали замечания, Сергей подкалывал, но велосипед чинить помогал, а мама была невозмутима.

Годам к пятнадцати мне показалось, что я прожил уже целую содержательную жизнь, и в одно прекрасное утро я как будто заново народился.

Я перестал читать по слогам всякую муть, я обнаружил дома замечательную библиотеку и ушел в нее с головой. Меня отправили на каникулы в Питер. Одного! По вечерам я слушал в кабачках рок сквозь сигаретный дым, а днем ездил на всевозможные экскурсии и вдруг осознал, что экскурсии эти мне интереснее, чем прославленный питерский рок, ради которого я, собственно, так сюда и рвался, черт побери!

Девятый класс я закончил с тремя четверками. Остальные были, как ни странно, пятерки. Мама очень удивилась, а мне было приятно, тем более что обучали меня в дорогой школе с углубленным изучением английского языка.

В то лето к нам приехал погостить приятель Сергея, горный полицейский Дэвид из Канады. Мы много мотались по охотам и рыбалкам и к концу визита двухметровый канадец хлопнул меня по плечу (но я не упал!) и сказал:

— Парень! Ты чешешь по-английски лучше меня!

— Почему лучше? — осведомился я.

— Потому что твоя мать не зря школе деньги платит — у тебя настоящее оксфордское произношение! В Штатах это ценят. Если приедешь туда, сразу выделишься и обставишь этих америкашек!

Недолюбливал он почему-то конфедератов.

Что ж, спасибо за комплимент, Дэвид. Кстати, в Штатах жил мой настоящий отец. Так уж получилось. Мама не стала в детстве сочинять мне историю про погибшего в Афганистане летчика, а сказала правду:

— Папа уехал в Америку и остался жить там. Думаю, он будет тебе звонить.

Если честно, я его плохо помню. Но звонков ждал. И до сих пор жду. Может, лучше был бы погибшим летчиком?

В десятом я сильно влюбился. Она училась в нашей школе, была на год старше, красивая до безумия и очень окруженная вниманием школьной пацанвы всех возрастов. Но у нее крутился устойчивый роман с одноклассником, тоже красавчиком, стильным и пышнокудрым, причем роман явно взрослый и глубокий. Они были очень красивой парой. Тем не менее я не комплексовал, делал вид, что я ей добрый друг, давал советы, в общем — мудрый английский дядюшка, но душа рвалась на мелкие куски! Красивая она, красивая! Губы, руки, ноги, ну — все! Такое совершенство невозможно! В страданиях я зачитался Пушкиным, но особый отклик мои душевные переживания нашли в творчестве Блока, хотя, казалось бы, какая связь времен?

«Не призывай! И без призыва приду во храм! — проговаривал я наизусть по ночам, терзая свое бедное сердце. — Склонюсь главою молчаливо к твоим ногам! И буду слушать приказанья, и робко ждать. Ловить минутные желанья и вновь желать». Этот эпизод прорисовывался в моем воображении особенно ярко и остро. «Твоих страстей повержен силой, под игом — слаб. Порой — слуга. Порою — милый. И вечно — раб!»

Здорово, конечно, сказано. Да и много чего у него еще нашлось актуального.