Он хватает один из ледяных стаканов кофе и протягивает мне. Я беру его, наши пальцы соприкасаются, смешивая конденсат с наших стаканов. Мои пальцы влажные, и он трет большим пальцам костяшки моей руки, когда передает стакан.

Друзья. Друзья такого не делают!

Я быстро отдергиваю свою руку.

— Спасибо, Алекс.

Я смотрю в его глаза. Между нами жар, взгляд его темных глаз становится тягучим и мягким.

Мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Наконец, я отвожу взгляд и отступаю, чтобы где-нибудь присесть. И практически падаю в кресло.

— Итак, расскажи мне о своей группе, — говорю я, избегая с ним зрительного контакта.

— Что ты хочешь знать?

— Все, — отвечаю я.

Улыбаюсь ему и беру соломинку в рот. Я кусаю ее, почти сгибая пополам. Есть у меня такая привычка. Я начинаю кусать соломинки сразу, как будто помечаю ее, как свою собственность. Поднимаю на него свой взгляд и жду, что он дальше скажет, продолжая грызть свою соломинку.

— С чего же начать?

Он делает глубокий вдох, а затем отпивает кофе из своего стакана. После некоторой паузы он продолжает:

— Мы с Даксом, нашим барабанщиком, выросли вместе. Практически братья. Его семья забрала меня к себе, когда все пошло наперекосяк. Тристан, наш басист, кузен Дакса. Он был единственным басистом, которого мы знали, поэтому он просто застрял с нами. Алекс посмеивается и качает головой. Здесь явно есть какая-то шутка, которую я не понимаю.

— Так. Еще есть Гаррет. Он играет на гитаре, и он просто Гаррет.

Он улыбается мне.

— Это и есть наша группа «Полный провал». Мы вместе уже почти пять лет. Не всегда ладим, но всегда рядом друг для друга.

— Ну, из того, что я слышала прошлой ночью, вы действительно делаете отличную музыку вместе, — мягко говорю я.

Мне жаль, что я пропустила большую часть их концерта, хочется услышать больше их музыки. От Алекса.

— Итак, Табби, какова твоя история? Откуда ты?

Я молчу несколько минут. Что я могу ему сказать? Что приехала из отделения скорой помощи в университетской больнице Темпл? Что не знаю, кто мои родители? Что я подавленная, жалкая, сломленная и обезумевшая девятнадцатилетняя девушка, у которой нет надежды? Твою мать.

Слегка заикаясь, я говорю:

— Я из Филадельфии. Родилась здесь. Моя мать… она бросила меня в университетской больнице Темпла вскоре после моего рождения. Я думаю, что мой день рождения в Хэллоуин, по крайней мере, это то, что врачи и медсестры оценили, когда приняли меня. И назвали в честь известной телевизионной ведьмы, о которой я ничего не знаю.

Мои глаза увлажняются, слеза угрожает пролиться наружу. Я начинаю быстро мигать.

«Не плачь, черт возьми!»

Алекс молчит, его лицо смягчается. Он просто смотрит на меня. Я начинаю ерзать в кресле.

— Во всяком случае в основном меня воспитывала приемная мать, Трина, пока мне не исполнилось семь лет. Она умерла в результате несчастного случая.

Я останавливаюсь. Это слишком трудно переживать вновь. Моя гребаная трагическая жизнь.

Алекс отставляет свой холодный кофе и сдвигается вперед на своем кресле.

— Мне очень жаль, — единственное, что он говорит.

— В принципе мне нечего рассказывать, Алекс. После смерти Тины я побывала в нескольких приемных семьях, которые меня так и не приняли. Ушла из последней приемной семьи, когда мне было семнадцать, и переехала, ладно, сбежала в Портленд, штат Орегон. Нашла работу, встретила кое-кого, кто не очень хорошо ко мне относился, и вот теперь я здесь. Конец истории.

Я останавливаюсь и отвожу взгляд. Потому что рассказала слишком много. Я не могу говорить о Тони. Или Саре. Просто не могу.

Он делает глубокий вдох и смотрит на меня.

— Мне жаль, Табби. Мне так чертовски жаль. Это тот кое-кто, кто оставил тебе этот шрам? — спрашивает он тихо, и его взгляд останавливается на моей щеке.

— Да.

Слишком тяжело признать, что я позволила сделать такое с собой. Пометить меня. Осквернить меня. Тони изуродовал меня. Снаружи и внутри.

Алекс смотрит на меня, и я чувствую тепло его взгляда. Мне непросто делиться такими интимными деталями моей жизни, но его глаза успокаивают меня.