Ярость струится по каждой вене в моем теле, когда я смотрю на Сэм. Крошечная улыбка приподымает уголки ее губ, но я не знаю, издевается ли она надо мной или пытается выдавить слезы, чтобы я ее пожалел. С Сэм все возможно, и прямо сейчас любой из этих вариантов разозлит меня еще сильнее.

- Зачем? - спрашиваю я. - Зачем на хрен ты хочешь и собираешься к ней пойти?

Это тупой вопрос, и я знаю, что она думает так же, потому что несколько раз моргает. Визит к Сиенне даст ей больше контроля. Даст ей то, что можно использовать против меня. Это так просто.

Сэм скрещивает свои тонкие руки на груди и раскачивается на пятках. От неверия она качает головой.

- Господи, Лукас. Ты и правда думаешь, что я бы... - начинает она, грубо шепча, но тут стоящий за нами в очереди ребенок перебивает ее.

- Иисусе, вы собираетесь кататься? - спрашивает он. Спина Сэм распрямляется и она медленно разворачивается, глядя на ребенка мрачным взглядом, который кажись его ни капли не волнует. Мальчику максимум лет десять-одиннадцать, и я начинаю тянуть Сэм, прежде чем она сможет отругать его и оказаться арестованной. Она вырывается из захвата моей руки и отступает в сторону.

Ее рука вытягивается в направлении других посетителей парка аттракционов и мой взгляд сосредотачивается на области, покрытой синяками, расположенной возле изгиба ее локтя. Следы от уколов.

- Иди уже, ты маленькое дерьмо, - рычит она на мальчика.

Как только ребенок проскальзывает между нами, Сэм снова сосредотачивается на мне, награждая меня испепеляющим взглядом. Я разрываю наш зрительный контакт первым и отхожу в сторону. С меня хватит ее игр и всего этого. Хватит чепухи Сэм. Но как всегда, она еще не закончила. Сэм быстро перехватывает меня, пытаясь сдуть пряди волос, которые закрывают ее серые глаза.

- Ты хочешь знать, планирую ли я ее навестить? - спрашивает она и я осознаю, что ее низкий смех больше похож на рычание.

- Ты не планируешь, - я чувствую себя, как дебил, потому что позволил ее словам воздействовать на меня. - Ты хотела встретиться со мной, чтобы поиграть в игры. Иди на хрен.

Она останавливается, хватая меня за запястье, вонзая свои длинные, ненатуральные ногти в тату в виде звезды. Это не больно, не так как бы ей хотелось.

- Ты любишь ее, - это не вопрос, а утверждение, и в моей голове автоматически включается предупреждающий вой сирены.

- Так же сильно, как люблю тебя, - говорю я ей, четко произнося каждое слово, чтобы оно дошло до намеченной цели. - И ты быстро просветила меня, насколько мелочно было это чувство.

Она чертовски хреново скрывает то, как вздрагивает ее тело. Я осторожно наблюдаю за ней - за тем, как Сэм прикрывает ладонями рот, словно пытается сдержать хихиканье, за тем, как ее грудь тяжело вздымается и опадает - и потому я знаю, что дал ей верный ответ. Тот ответ, который ранит. Тот ответ, который будет держать ее вдали от Сиенны.

- Ты вызываешь у меня тошноту, - говорит она наконец, и я наклоняю голову в сторону.

- Ты забыла сказать мне сперва, что любишь меня. Так ведь всегда все происходит? Ты говоришь, что все еще хочешь меня, а затем посылаешь на хуй.

Хватая полы моей рубашки, она подымается на носочки и приближает свое лицо к моему на столько, на сколько может.

- Я могла бы погубить тебя.

Я отталкиваю ее от себя, отрывая ее пальцы от своей рубашки. А затем выдавливаю улыбку, которая чуть ли не ломает мое чертово лицо. Последнее, что мне нужно, так это обнаружить фото на обложке какого-то таблоида, где запечатлены она и я в публичном месте.

- Ты уже.

- Уже что? - спрашивает она.

- Разрушила меня, - я прикасаюсь к внутренней стороне ее локтя, и она морщится. - И себя.

Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, оставляя ее стоять перед семейной уборной, Сэм издает задыхающийся звук, из глубины своего горла. - Так ты уходишь?

Я разворачиваюсь к ней лицом, но продолжаю идти задом к выходу из парка. Подальше от этой женщины, которая превратила несколько последних лет моей жизни в еще больший кошмар, чем я уже это сделал сам.

- У меня закончилось дерьмо, которое я хотел тебе сказать.

- Но я нужна тебе, - говорит она, и хотя Сэм не произносит больше ничего, несказанные слова витают в воздухе.