Так чего же судачить о молодых? У каждого поколения свои ценности и свои причуды. Ева Юрьевна не была в восторге от современной моды, заставляющей ходить девчонок по зиме с голой поясницей. Мода, конечно, дело хорошее, но демонстрировать пирсинг на пупке лучше летом, хотя сейчас каждый старается жить так, как удобно лично ему. А может быть, молодые правы? В свою молодость Нестерова не могла себе позволить многого, потому что правила общественной морали диктовали свои непреложные законы, и теперь, если быть до конца честной, она даже завидовала этим мальчикам и девочкам. Наверное, это правильно – жить, перекраивая действительность под себя, а не наоборот. Ей легче было стереть ноги неудобной обувью, чем, убрав туфли в пакет, добраться до дома в купленных по дороге тапочках. Как же так, соседи могут увидеть – будет неудобно. А что, удобнее лечить дома кровавые мозоли?

Сейчас мир не стал лучше, он стал проще, но эта внешняя простота принесла много такого, чего Еве Юрьевне видеть не хотелось бы. Доверие, порядочность, воспитанность и уважение стали пустым звуком, мир стал злым и жестоким, ломающим тех, кто не в состоянии противостоять хамству и амбициям, основанным на толстом кошельке. В погоне за призрачным миражом успеха и благополучия люди растеряли самое главное, без чего жизнь не имеет смысла, становясь примитивной борьбой за выживание, – они потеряли способность дарить тепло и слышать друг друга. И самое страшное не в том, что люди растеряли свое богатство, гораздо страшнее, что они этого даже не заметили.

Звонок в дверь прервал ее философские раздумья. Даже если бы она не видела в окно внука, то догадаться, что за дверью именно он, было просто: нажав кнопку звонка, Володя не отпускал ее до тех пор, пока бабушка не открывала ему дверь.

– Здравствуй, бабушка, – проговорил он, переступая порог гостеприимной квартиры.

– Здравствуй, Вовчик, – неторопливо ответила та, окидывая внука внимательным взглядом.

На плече у него болтался рюкзак с вещами, светлая шевелюра была взъерошена, вопреки привычке к аккуратности, длиннющие шнурки ботинок затянуты кое-как, и сам он казался каким-то необыкновенно нервным и раздерганным на сотню отдельно существующих частей.

– Ты знаешь, Вовчик, когда-нибудь из-за тебя я плохо кончу, – произнесла Ева Юрьевна, протягивая руку и щелкая выключателем. Прихожая была достаточно большой, но темной и завешанной массой вещей, разглядеть из-за которых что-то нужное было крайне сложно.

– Почему именно из-за меня? – поинтересовался Володя, вытаскивая из нижнего ящика громоздкого резного гардероба свои тапочки.

– Мне нравится твоя логика, – «похвалила» внука бабушка. – Любой здравомыслящий человек в первую очередь поинтересовался бы у старой женщины, по какой причине она полагает, что дни ее будут вскорости сочтены. Но, судя по всему, моего внука не интересуют такие мелочи, ему важнее узнать, каким боком столь неординарный аспект касается конкретно его.

– Бабуль! – Володя выразительно посмотрел на старую леди.

– Ну ладно, – сжалилась та, видя, что внук раскаялся, – оставим это. Собственно, я заговорила об этом потому, что каждый раз, слыша твой звонок, мне приходит на ум, что происходит что-то из ряда вон выходящее, требующее не только моего экстренного вмешательства, но и немедленной эвакуации всех жителей из дома. Вовчик, к старым людям так звонить можно только в тех случаях, когда надвигающееся бедствие неотвратимо и оно представляет угрозу, перекрывающую последствия инфаркта от твоего звонка.

– Бабуль, не сердись. – Вовчик подошел, обнял ее и чмокнул в щеку. – У тебя не найдется чего-нибудь поесть, а то я такой голодный, что мне кажется, что я способен сгрызть собственные подошвы.

– Это неплохая идея, – усмехнулась Ева Юрьевна. – Знаешь, Вовчик, если бы люди могли питаться, как ты говоришь, подошвами, то ты бы умер от голода последним.

– Это почему?

– Потому что их размеры позволили бы тебе безбедно просуществовать достаточно приличное время.

– Ну, ба! – восхитился Володя. – У тебя не голова, а Дом Советов!