С великим усердием выворачивая на пол содержимое ящиков письменного стола, она уже не испытывала ни страха, ни стыда, а только чувство глубокого презрения к Анатолию, бросившему сына на самом распутье. Сейчас, в четырнадцать, парень взрослел, и ему нужен был отец, которого не заменят ни глянцевые мадонны с обложек, ни аптечные новинки в красочных упаковках. Правильно говорит Александра: не было мужика, и это не мужик, нечего по нему сохнуть. Хочет гулять – зеленая улица, к юбке никто пристегивать не станет, но упускать сына она не собирается.

Вытаскивая из углов выдвижных ящиков одну задругой «ценные реликвии», Света не переставала удивляться своей недавней глупой наивности и детской доверчивости. Хорошо, допустим, пачка сигарет больше для форса: куревом от него никогда не пахло, а для чего, спрашивается, в коробочке из-под циркуля ее ребенок хранил плоские железные полоски с зазубринами по краям? А часы? Зачем, спрашивается, одному человеку такая уйма часов, причем абсолютно новых, и почему они лежат, сваленные в кучу, в уголке письменного стола? У Володи были часы, но совсем другие, такие дорогие модели, как эти, родители не могли позволить даже себе, не то что ребеночку.

– Все тайное, мой друг, всегда становится явным, – поучительно произнесла Света, раскладывая на письменном столе Володи добытые «музейные редкости». – Сегодня у нас с тобой будет о чем поговорить, и никуда ты, мой миленький, от этого разговора не денешься, – резюмировала она, полностью уверенная в своих словах.

Но человек предполагает, а бог располагает, и не прошло и часа, как все собранные экспонаты, буквально лопнули, превратились из веских улик в никого не интересующие побрякушки, годные только на то, чтобы стать достойным украшением дворовой помойки.

* * *

С некоторых пор Светлана стала замечать, что их отношения с сыном изменились. Еще не так давно они могли говорить друг с другом обо всем на свете, ничего не утаивая и не скрывая. Долгими вечерами, когда весь дом уже спал, Светлана и Володя садились вместе за небольшой столик в самом уголочке кухни, наливали по огромной чашке крепкого красного чая и начинали говорить.

Настольная лампа высвечивала на клеенке яркий круг, а все остальные предметы погружались в приятный полумрак, снимая дневное напряжение и позволяя откровенничать без помех. Володька ставил локти на стол, опускал голову на руки и, глядя на мать своими серыми вдумчивыми глазами, слушал. Почему-то желание общаться находило на него исключительно ночью, и иногда их беседы затягивались до утра. Забытый за интересной беседой чай остывал, так и оставаясь нетронутым, его поверхность подергивалась едва заметной рябой пленочкой, а мать и сын все сидели на кухне, не в силах окончить разговор и разойтись.

Но с недавнего времени все изменилось. Светлана стала замечать, что сын не желал делить с ней свой внутренний мир, отвечал на ее вопросы расплывчато и неопределенно, стараясь обойти острые углы, отшутившись или сославшись на какую-то уважительную причину. То у него болела голова, поэтому было не до разговоров с матерью, то у него висело срочное задание к завтрашней контрольной, которое, кровь из носу, необходимо сделать именно сейчас и ни минутой позже. Наскоро перекусив, он закрывался в комнате, объявив, что сильно занят, но, останавливаясь у его дверей, Светлана слышала, как в его комнате почти до ночи работает телевизор. Входить к нему без приглашения она не хотела, ожидая, что он сам позовет ее, но Володя молчал, делая вид, что жизнь идет своим чередом и ничего необычного ровным счетом не происходит.

За последний месяц, полностью уйдя в свои переживания, Светлана так и не выбрала времени для разговора с сыном, постоянно откладывая неприятный момент на потом. И вот часы на стене показывали без четверти одиннадцать, а от Володи не было никаких известий. Светлана следила за секундной стрелкой, теряя голову от страха и неизвестности и выглядывая на лестничную клетку каждые пять минут. А стрелка все бежала по своему заколдованному кругу, безостановочно, неуклонно, неотвратимо двигаясь вперед.