Отец Толи, Семен Иванович Нестеров, был на двадцать пять лет старше своей избранницы, состоятелен, красив, умен, почти без вредных привычек и безумно влюблен в свою Евочку. Но самым большим преимуществом в глазах Евы была не красота и даже не состоятельность избранника, чудесным было то, что ко времени своей женитьбы Семушка был круглым сиротой. Выходя замуж за Семена, Ева точно знала, что хозяйка в их доме будет одна, как бы ни сложились обстоятельства.

В молодости Ева была красива. Нежно-голубые глаза сияли женственностью и нежностью, но узкие, длинные стрелки бровей и поперечная ямка на подбородке говорили о том, что за этими лазурными глазками прячется мужской склад ума и напористость, не свойственная представительницам слабого пола. Роста Ева была высокого, а точеные черты лица и узкая кость придавали ей аристократический вид. Слегка надменный взгляд, скептическая улыбка и почти круглосуточная сигарета в уголке ярких, не потерявших до старости свой цвет губ выделяли Нестерову из толпы и придавали ее лицу неповторимый колорит.

– Друг мой, тебе следует принимать таблетки от бессонницы, иначе у тебя есть шанс перепутать в скором времени день с ночью, это я тебе говорю как специалист, так что можешь мне верить. – Поцеловав сына в лоб, она прошествовала в комнату, уже не оборачиваясь, твердо уверенная, что сын идет за ней по пятам. – Позволь спросить тебя, Толик, что привело тебя в столь ранний час ко мне? Только не вздумай говорить, что великая любовь к матери настроила тебя на длительный утренний моцион.

– А почему бы и нет? – Толик улыбнулся во всю ширь лица, с радостью чувствуя, что он наконец-то снова дома.

– Этого просто не могло произойти оттого, что ты слишком ленив для таких подвигов.

– Ты считаешь, что я не могу приехать к своей матери из чувства любви? – поинтересовался он, заранее предвкушая остроумный ответ. Слушать ее было сущим удовольствием, если, конечно, ее слова не задевали вас лично, потому что в ее обществе человек находился словно на вулкане, готовом каждую минуту выкинуть наверх поток горячей лавы, причем предположить, когда это произойдет и в каком направлении следует предпринимать шаги к отступлению, было абсолютно невозможно.

– Нет, отчего же, приехать к матери ты можешь, но для подобной эскапады, тем более в столь ранний час, требуются определенные условия, по поводу которых тебе хотелось бы услышать мое мнение, – безапелляционно произнесла она и потянулась за новой сигаретой.

– У тебя здесь топор вешать можно, – махнул рукой Анатолий, разгоняя клубы дыма, стелющегося пластами.

– Но не нужно. Слава Богу, раскольниковых в доме нет, так что такая вещь, как топор, не является предметом первой необходимости. Так зачем ты пришел?

– Я пришел сказать тебе, что влюбился, – засветился Анатолий, дергая фрамугу на себя и впуская в комнату свежий воздух.

– Как, опять? – флегматично произнесла Ева Юрьевна, и голова ее слегка склонилась набок. – Не хочу показаться циничной, но, по-моему, у тебя влюбленность приобретает размеры паранойи. Ты же совсем недавно был влюблен в Светлану, а в промежутке между ней и твоей настоящей пассией ты влюблялся еще раз двадцать, никак не меньше. Знаешь, если как следует постараться, то из имен твоих красоток, в которых ты каждый раз влюблялся без памяти, можно составить словарь женских имен. Хорошо еще, что не мужских, – серьезно добавила она и, затянувшись новой сигаретой, из-под прищуренных век внимательно посмотрела на сына.

– Ты считаешь, это было недавно? – удивился Толя.

– А ты считаешь, двадцать пять лет – это целая жизнь? В таком случае, мой милый, я уже должна была бы умереть трижды.

– Мама!…

– А что мама? Влюбляясь, каждый раз ты говорил, что это совсем не то, о чем я думаю, и на этот раз все по-настоящему, но проходило не так много времени, и идеал твоей мечты таял, подобно сахару в стакане. Я говорила тебе, что в женщин влюбляться нельзя, их нужно либо любить, либо пользоваться ими, но ты меня не слушал, предпочитая набивать собственные шишки.

– Мама, я хочу сказать тебе страшно важную вещь.

– Мне сесть или все не так страшно и в мои годы падение мне уже не грозит? – Лицо, похожее на портрет викторианской эпохи, слегка вытянулось и стало напоминать овал, приплюснутый с двух сторон.