Надо же, вечеринка оказалась закрытой. Почему Кленов решил, что так будет лучше – неизвестно, но посторонних на банкете не было, а вариться в собственном соку было скучно. Конечно, угощение было мировым, но ехать за тридевять земель, чтобы выпить дармовой водки, пускай и хорошей, – глупо, этим можно заняться, не уезжая от дома на другой конец Москвы. Ладно бы еще посетители какие-нибудь были, пусть не приволокнуться, пусть хоть поглазеть на хорошеньких девочек – и то развлекуха была бы, но смотреть на волнистые складки жира, выступающие под платьем у жены босса, – застрели как надоело.

Конечно, хорошенькие женщины были и здесь, но пялиться на них было не просто неудобно, а даже нелепо, так что после пары комплиментов, произнесенных в их честь в начале вечера, делать стало совсем нечего.

Жена зама была очень даже ничего себе, сразу видно, что еще та штучка, но заглядывание в декольте и рассматривание ажурной резинки чулка на ноге в конечном итоге не могло привести ни к чему, кроме многозначительного поглядывания, а такие развлечения на уровне детского сада Анатолий давно перерос.

Жена Станского смотрела на Анатолия кокетливо и многообещающе, но на подобный подвиг он был не способен, потому что столько выпить не в состоянии ни один живой человек. Ладно, минут через двадцать нужно будет заявить, что пора домой, потому что сын болен, и отчалить, судя по всему, ловить здесь больше нечего.

…Оксана вытянула шею и облизнула губы. Так-так-так, интересненько. Все парами, а этот неприкаянный.

«Неженатый, что ли? – пробубнила она, стараясь разглядеть правую руку мужчины. – Нет, вроде окольцованный, как положено. Тогда что же он торчит один как перст? Может, дефектный? Вроде нет. Такое ощущение, что он сейчас заснет прямо за столом. Надо бы разведать, что да как, всем известно, что жена не стенка, а тут, судя по всему, и двигать особенно не придется. Гол как сокол, но, говорят, сегодня у нас профессура московская гуляет, чем черт не шутит, а может, он – то, что я ищу? Выглядит вроде прилично, по крайней мере по сравнению со всеми этими учеными столпами. Если приглашен, то, скорее всего, с кафедры, а значит, уже институтский. Если с кафедры – значит, москвич. Не факт, конечно, но узнать стоит. И потом, ему лет сорок пять – сорок семь, так что закономерным было бы то, что у него уже своя личная жилплощадь имеется, а когда мужику почти пятьдесят, из него веревки вить можно. А что, возраст самый что ни на есть плодотворный: жена уже надоела до печенок, а порох в пороховницах еще остался. И потом, чем я рискую? – при этой забавной мысли Бубнова прыснула в кулак. – Если ошибусь, так и фиг с ним, брошу, не задумываясь, на вторые сутки, а если нет – так он не самый противный вариант».

Анатолий уже приподнимался со стула, решив откланяться, когда над самым его ухом прозвучал мелодичный женский голос:

– Вы не будете очень против, если я поменяю вашу тарелку?

Подняв глаза, Нестеров увидел, что около его стула застыла симпатичная девушка с подносом и смотрит на него ласковыми, лучащимися от улыбки глазами.

– Что вы, я совсем не против, пожалуйста, – ответил он, садясь на стул обратно и отмечая про себя, что девочка явно недурна.

Ставя на стол чистую тарелку, девушка случайно коснулась руки мужчины и, покраснев, извиняющимся тоном произнесла:

– Простите, ради Бога, я не хотела.

– Что вы, мне даже приятно, не стоит извиняться, – покровительственно проговорил Анатолий, забавляясь смущением девушки и ощущая себя хозяином положения. – Вы, наверное, устали, столько часов на ногах. Не хотите ли шампанского?

– Что вы, я не могу, – качнула головой она, продолжая улыбаться, и Анатолий скорее почувствовал, чем увидел в ее глазах сожаление вынужденного отказа.

– А почему?

– Я же на работе, у нас во время смены не положено.

– Тогда, может быть, после смены?

– До конца работы еще больше двух часов, – произнесла она, и в ее голосе Анатолию послышались бархатные нотки. – Слишком долго ждать.

– А я никуда не спешу, – тихо проговорил он. – Тогда как?

– Тогда совсем другое дело.

Девушка ушла, а Анатолий, поглядев ей вслед, подумал, что вечер, пожалуй, не так уж и безнадежен.

* * *