Доставая конфету из коробки, Аленка делала вид, что всецело увлечена выбором, но по тому, как она упорно старалась не встретиться глазами с матерью, Светлана поняла, что ее подозрения относительно ревности не так уж и беспочвенны.

– Ты напрасно переживаешь, – глядя на профиль дочери, спокойно сказала Светлана. – Любовь нельзя поделить, как яблоко, и уж тем более перетянуть, как одеяло, с одного ребенка на другого. Да, я очень люблю Володю и очень за него переживаю, но мое чувство к нему не меняет моего отношения к тебе. Понимаешь, он еще мальчишка, а мы с тобой уже взрослые женщины, и относиться к вам одинаково я просто не могу, хотя люблю вас обоих. – Светлана увидела, как на щеках Алены проступил едва заметный румянец. – Наверное, за нашу жизнь мы успеваем сделать не так уж и много, но главное, чему каждый должен успеть научиться, – это прощать, иначе жизнь потеряет смысл. Это умение приходит не сразу, не вдруг, оно накапливается постепенно, день за днем, замыкая цель человеческого существования в единый круг.

– По твоей теории выходит, что тот, кто копит обиды, в какой-то момент должен переполниться ими и лопнуть, как детский резиновый шарик? – В уголках глаз Алены появились тонкие, едва заметные лучики, и Светлана, поняв, что вопрос о ревности с повестки дня снят, облегченно вздохнула.

Через час, когда они наполняли чашки по третьему кругу, вернулся Иван. Уставший и измотанный, он объявил, что в районе мягкого хлеба уже нет.

– Пришлось брать булки, – проговорил он, – но зато горячие.

Раскрыв пакет, он вывалил на стол несколько булок в форме сердечек.

– Ваньша! – ахнула Аленка, – что ты притащил? Они же сладкие.

– Зато мягкие, – гордо заявил он. – Сходить еще раз?

– Не стоит, – сдалась Алена, – тем более что хлеб плохо влияет на фигуру.

Время летело незаметно. Светлана глядела на дорогие ей лица и думала о том, что она самая счастливая на свете. О том, что произошло сегодня в школе, она рассказывать не стала, боясь разрушить незримую ауру тепла и близости, установившуюся в доме в последний день уходящего года.

За окном совсем стемнело, фонари выдергивали из мрака желтые конусы света, в которых, кружась, метались крупные хлопья мокрого снега. Где-то за пределами этих световых островков грохали петарды, обдавая небо разноцветными блестящими брызгами; яркими змейками переползали с места на место светящиеся огоньки иллюминаций. Последний день последнего месяца года подходил к концу, и в этот раз, слушая помпезный бой курантов, Светлана подумала, что просить у судьбы ей больше нечего: все, чем она дорожила, у нее было.

* * *

– Нет, ты мне не рассказывай сказок, к твоему сведению, это известно каждому: сколько водки ни купи, все равно второй раз бежать придется, – громогласно заявил Николай, бывший не так давно свидетелем на свадьбе Алены и Ивана.

К двум часам ночи у рыженькой забавной Марьянки собралось почти все общество, подтянулись даже те, на чей приезд и не рассчитывали. Молодежи собралось много, кроме Ивана и Алены было еще человек двенадцать, поэтому в малогабаритной двушке негде было яблоку упасть. Закрыв кухонную дверь, мужское общество дымило в распахнутую настежь фрамугу, громко перекидываясь фразами и дружно хохоча, а женская половина упорно пыталась создать на праздничном столе подобие порядка.

– Надо было сразу брать ящик, а не растягивать удовольствие посещения подвального магазина на несколько раз, – уверенно сказал Николай.

– У тебя какая-то гигантомания, – отозвался Иван, – если картошку, то мешками, молоко – блоками, а водку, уж конечно, ящиками, на меньшее ты не согласен.

– Нет, это все не так, – перехватил нить разговора Рома, высокий худющий брюнет в очках с толстыми стеклами. – Нет у него никакой гигантомании.

Многозначительно кивнув, Николай расправил плечи и гордо выпрямил спину, выражая таким образом свою благодарность за поддержку.

– Такой болезни у него нет, – повторил Роман, поправляя на переносице оправу, – зато у него есть другая. У него просто глаза завидущие и руки загребущие, – под общий хохот подытожил он. – Ну зачем тебе еще ящик? Девчонки шампанским балуются, а на шестерых ящик – это чересчур. Мы же не напиваться приехали.