— Иди-ка сюда, — Даня обхватывает мои предплечья руками, увлекая меня к своему столу ближе, отчего я механически присаживаюсь на его краешек, а сам он опускается на свой стул напротив меня и, теперь я уже смотрю на него сверху вниз, расположившись пятой точкой на его столе. — Что кричишь на всю гимназию очередные глупости? Если я это поставил — значит так оцениваю. Чем ты недовольна?

— Мне от тебя поблажек не нужно! — гордо задрав нос, продолжаю петь свою песню.

— А кто говорит о поблажках? — усмехается историк, взглянув на часы и сообразив, что опаздывает, вновь поднимается со стула, оказавшись напротив меня почти вплотную. — Отработаешь! — шутя, он щелкает меня по носу указательным пальцем, направляясь к дверям. — Удачного Нового года!

Я так и остаюсь сидеть на его столе, сминая под собой собственный дневник и негодующе рассматривая закрывшуюся передо мной дверь. Отчего-то опять захотелось курить.

========== 11. Хорошая девочка. ==========

Послезавтра Новый год. Первый Новый год, который мы с матерью будем отмечать одни. И впервые этот день не приносил с собой праздничного настроения, ожидания какого-то чуда. Конечно, я общалась с отцом, созванивалась, пару раз виделась с ним в кафе рядом с домом. Без сомнений он позвонит и поздравит меня в новогоднюю ночь, но нашей семьи уже нет и, этого ничем не заменишь. Теперь все семейные праздники, которые некогда были так дороги и ценны, хотелось пропустить, тупо закрыв глаза и проспав суток трое.

— Крис, давай к нам на Новый год! — предлагает Ксюша, хватая ртом пушистые снежинки во время того, как мы прогуливались в парке вечером. — У Яна хата свободна, туса классная намечается!

— Нет, Ксюх, Новый год все-таки семейный праздник, — отказываюсь я, опустив подбородок поглубже в складки широкого шарфа. — Кроме того, не могу оставить маму одну… Ей сейчас тяжеловато.

— Ясно, но надумаешь, короче, звякни, — подруга деловито полезла в телефон, будто проверяя список запланированных дел на вечер. — Столько мороки еще с этими праздниками: всех собрать, все закупить... Зато потом — отрыв!

Да уж, вот чего-чего, а отрыва у меня точно не ожидается. В этом я убедилась, придя домой к восьми вечера и увидев на нашей кухне чужого дяденьку.

— Кристина, познакомься, — отставив кружку с чаем в сторону, мама поднимается из-за стола, представляя мне полноватого мужчину в круглых очках. — Лев Романович, мой хороший друг…

— Очень приятно... — какой противный у него голос.

Нахмурившись, всматриваюсь в растерянное и немного порозовевшее лицо матери, затем смеряю взглядом, вторгшегося в нашу семью чужого человека. Снова накрутив на шею шарф и запахнув куртку, я поспешно ухожу с кухни, пересекаю прихожую и выбегаю в подъезд, наспех стирая с глаз выступившие слезы.

— Кристина?! — слышу мамин голос вслед, но, не оборачиваясь, сбегаю вниз по лестнице. — Ну, куда же ты?..

Куда же я? Прочь отсюда! Прочь из этой семьи, где все резко перестали понимать меня, став вмиг чужими, непонятными… Сначала отец, теперь и мать туда же! Ну, зачем? Зачем нам нужен кто-то? Зачем этот пузатый, уродливый мужик сидит на нашей кухне? На том самом месте, где раньше всегда сидел отец! Зачем мать знакомит его со мной? Ведь я и близко не приму никакого ее друга, кроме отца! Нам же и так было хорошо с ней вдвоем, даже несмотря на то, что папа ушел! Зачем снова причинять мне боль, когда прежние раны еще не зажили?!

На улице уже темно и снег пошел крупными хлопьями. Не выдержав его холода и мокроты, я спустилась в метро и долго ехала бесцельно, пересаживаясь с ветки на ветку. В горле образовался ком, а дурацкие мысли не покидали меня даже в шуме толпы, стремящейся куда-то, запасающейся к праздничным дням подарками и позитивным настроением.

Устав от скоплений снующего туда-сюда народа, я поднялась на поверхность. Снег перестал идти, засыпав дорожки по щиколотку. Оставляя за собой следы, я вошла в один из дворов, затем перешла в другой, смутно припоминая, что этот район знаком мне, но из-за тусклого фонарного освещения особо ничего не рассмотрела. Да и не хотелось. Тоска и грусть забрали меня в плен, не позволяя думать ни о чем ином, как о собственных обиде и горе.