— И вы, дорогая Александра Анатольевна, тоже мне не нравитесь! Удивительное совпадение, правда? Вы неряшливая особа, которая считает, что если она не дает себе труда причесываться, то знает о жизни больше других. Если вы ни разу не осквернили свою физиономию косметикой, это еще не дает вам права строить из себя всезнающего психотерапевта! А уверенность в том, что вы лучший анестезиолог клиники!.. Простите, но ваш мятый халат и разношенная обувь вовсе не являются показателем высокого профессионального уровня, как вы, должно быть, считаете.

— Ну вот. Зашла позвонить, а нарвалась черт знает на что, — вздохнула Саня. Слова Миллера обидели ее, но она решила этого не показывать.

— Вы настолько очерствели, что упреки мужчины в неаккуратности вас не задевают?

— А вам очень хочется задеть меня? Дмитрий Дмитриевич, ради вашего душевного спокойствия я готова на многое, но сердиться на вас не буду.

— Даже если я выскажусь насчет вашего белья?

— Белье у меня как раз ничего. В отличие от того, на что оно надето.

Миллер вдруг хищно улыбнулся:

— А если я не поверю вам на слово?

Саня расхохоталась:

— Дмитрий Дмитриевич, идите лучше домой. А то так и до греха недалеко!

Сказав это, она тут же пожалела, что поддерживает разговор в таком тоне. В медицинской среде приняты откровенные высказывания, которые вряд ли возможны среди, например, учителей, но всему должны быть свои границы. Миллер эти границы перешел. Она взялась за ручку двери, но тут вдруг он вышел из-за стола и подошел к ней.

— Слушайте, а почему вы решили, что не представляете ни малейшего интереса для мужчин? Что такое с вами произошло?

— Теперь вы решили в психотерапевты записаться? — фыркнула Саня. — Слушайте, давайте сохраним дружеские отношения…

Губы Миллера скривились в издевательской усмешке.

— А вы подумали, что я захотел с вами других отношений?

— Нет, Дмитрий Дмитриевич, не подумала. Уверена, даже обладай я внешностью Софи Лорен, вы бы не позволили себе греховных мыслей в отношении подруги вашей невесты… Но я хотела сказать другое: я не буду вашей жилеткой, вашим доверенным лицом. У вас есть близкий человек. Если бы вы знали, как Наташа вас любит, если бы только доверились ей!..

Профессор полез за сигаретами. Закурил, потом сказал:

— Собирайтесь, я поймаю вам такси. Вы, наверное, хотите, чтобы я поехал к Наташе?

— Да хоть к черту! — не выдержала Саня. — Я сказала, что Наташа ждет и любит вас, а уж куда вы поедете, меня совершенно не касается.

Конечно, она наболтала лишнего. Наташа скорее всего обидится на нее, если Миллер расскажет о рекламных акциях, которые Саня устраивает своей подруге. Ну и ладно. С тех пор как профессор рассказал ей о своем прошлом, Саня начала за него переживать. Вообще в коллективе бытовало мнение, что своим быстрым карьерным ростом Миллер обязан высокопоставленному папаше. Никто и никогда этого папашу не видел, но репутация избалованного сынка из влиятельного семейства прочно утвердилась за молодым профессором, и он своим поведением эту репутацию только подтверждал. Саня и раньше защищала его от недоброжелательных коллег: может, поддержка и была, но Миллер делал сложнейшие филигранные операции и самостоятельно написал две диссертации, чем и заработал профессорское звание в тридцать три года.

Правда, она, как и другие, всегда думала, что его высокомерное отношение к окружающим объясняется тем, что Миллер считает их людьми низшей касты. Теперь ей были известны истинные причины его мизантропии. «Единственный способ не разочароваться в людях — это не ждать от них ничего хорошего», — часто говорил Миллер. «Можно ничего хорошего не ждать, но хотя бы замечать, когда тебе это хорошее делают», — отвечала бы она, если бы это не отдавало резонерством.

Она могла бы сказать ему, что нужно поступать с людьми так, как ты хочешь, чтобы они поступали с тобой. Что пока не будешь относиться к ним по-доброму, не жди доброго отношения к себе. Что ненависть порождает ненависть, а любовь порождает любовь. Все эти прописные истины она могла бы изложить ему, но считала, что не имеет на это права. Ей самой в жизни везло с хорошими людьми, всегда готовыми прийти на помощь. И как знать, может быть, столкнувшись, как Миллер, с жестокостью и равнодушием, она бы тоже озлобилась?