- Не нравимся, - довольно сообщил сморчок своей спутнице. Та замолчала наконец, хитро посмотрела на Светлану и негромко заметила, остановившись совсем рядом:

- Не нравимся, ну, и … с ней. Пошли, Кешка.

Сморчок ухом не шевельнул. Ткнул в сторону девушки грязным пальцем.

- А ты, п…, посмотри… до чего народ дошёл… в Рассее-матушке. Нос-от не вороти.

Так и сказал - в Расее, через “е”.

- Слышь, профессор, - вмешалась его спутница. - Чо ты к девке привязался? Дальше пошли.

- А какого… она тут от людёв нос воротит? - оскалил прогнившие зубы “профессор”.

Светлана, кося взглядом в сторону и стараясь не вдыхать через нос, чтобы не чувствовать омерзительного амбре давно немытых тел и не стираных вещей, делала попытку медленно и незаметно ретироваться. Отчего-то прямое и откровенное бегство казалось постыдным. Ещё будут ей в спину кричать на всю округу разные гадости. Но мысленно сказала спасибо этой… Женщине, что ли?

- Да, ладно тебе, Кешка. Дальше пошли, грю, - бомжиха словно поймала глазами мысленную благодарность, потащила свою бутылочную ношу в конец платформы. Но молча идти, видимо, не могла или не хотела. Опять завела матерную “карусель”. Во всю Ивановскую. Мужики радостно захохотали, словно любимую музыку услышали.

Сморчок же, “профессор”, и шага в сторону не сделал. Вдруг сказал совершенно другим голосом, без хриплых, прокуренных нот:

- Вы, девушка, особо-то не возноситесь. Не брезгуйте падшими. Ибо гордыня есмь один из смертных грехов. Так, по крайней мере, Библия утверждает. Неизвестно, что, например, будет завтра с вами самой. Куда жизнь заведёт? В какую трещину?

Сказал и с видимым удовольствием наблюдал растущее в глазах Светланы изумление. А как было не расти изумлению? Смысл сказанного, употреблённая лексика разительно отличались от той ругани, какою он угостил Светлану пару минут назад.

- Вы думаете, Людмила Васильевна в шутку меня профессором обозвала? - назидательным тоном продолжил сморчок. - Я на самом деле профессор. Вернее, был им лет десять - двенадцать назад. Судьба, однако, распорядилась так, что остался без работы, без квартиры, без денег. В результате и без друзей. Помирал от голода и холода на Курском вокзале, всеми презираемый и никому не нужный.

Профессор на минуту замолк, сглотнул ком в горле, тряхнул головой, словно отгонял видения прошлого. И Светлана молчала, не зная, что нужно говорить в подобной ситуации.

- Если бы не вот эта дама, - профессор кинул выразительный взгляд в сторону удаляющейся спутницы, - среди знакомых именуемая Люська-Пряник, наверное, и помер бы. Она больного меня подобрала, выходила, приютила, кормила. А чистенькие да благополучненькие лишь носы, вот как вы, воротили. И кто, спрашивается, в данной ситуации имеет звание “человек”? Вы, милая барышня? Или вечно полупьяная, полубезумная Люська-Пряник?

- Вы хотите сказать… - испуганно и потрясённо начала бормотать Светлана. Профессор невежливо перебил. Видно было, заторопился поскорее окончить беседу. Или монолог?

- Я хочу сказать, что человек не всегда выглядит, как ему должно. Сказку “Аленький цветочек” в детстве читали? Иногда чудовище с виду - и есть самый настоящий человек по внутренней сути. Внешнее уродство лишь ширма. И не всё то золото, что блестит. Позвольте откланяться.

Он снял с головы то, что с большой натяжкой опознавалась, как бывшая фетровая шляпа, бесформенная, с обрезанными полями. Шутовски поклонился, шаркнул ножкой и поспешил, гремя сумками, за своей благодетельницей. По дороге гаркнул:

- Люська, мать твою так! Заткни хлебало, чёртова баба!