С электричкой повезло. Подошла быстро. С вагоном повезло. Совсем пустой. Детишки разбрелись, рассыпались по вагону мелкими горсточками. Павел Николаевич с Люськой сели у выхода, подальше от детей, имея в виду и полный обзор вагона. Светлана подсела к компании Витьки Рябцева. У них гитара наличествовала. Пели они малоизвестные песни. В основном, из репертуара группы “Король и шут”. Пели плохо. Играли ещё хуже. Вернее, и пел, и играл один Ковалёв. Не играл, бренчал. Остальные самозабвенно подвывали. Светлана не удержалась, еле заметно скривилась. Рябцев заметил, взял у Ковалёва гитару.

- Светлана Аркадьевна, я тут песню написал. Про Галину Ивановну. Про завуча, короче. Хотите, спою?

Светлана встрепенулась. Рябцев? Песни пишет?

- Ну-ка, ну-ка, интересно.

Рябцев театрально выпрямился, развернул плечи, расставил ноги. Совершенно правильно, классически расположил между колен гитару. Развёл в сторону локти. Иванов-Крамской из седьмого “Б”. Объявил торжественно:

- Песня про Галину Ивановну!

В вагоне быстренько установилась полная тишина. Все вытянули шеи и навострили уши. Даже Люська, даже Павел Николаевич. Рябцев быстро-быстро забренчал струнами. Внезапно оборвал, звонко хлопнул ладонью по деке и, бросив тело немного вперёд, скроив зверскую рожу, коротко и резко не то прошипел, не то прорычал:

- А-а-а-а-а-!..

Глаза у него при этом расширились до невозможности, нечто, отдалённо похожее на выражение гнева завуча, мелькнуло во взоре. Слушатели, затаив дыхание, ждали продолжения. Оно не последовало.

- Где же песня? - осторожно спросила Светлана. Она у кого-то вычитала, что с творческими людьми надо обходиться крайне тактично.

- А это она и есть, - довольно осклабился Витька, сияя веснушчатым лицом. - Вы просто её не поняли. Послушайте ещё раз.

Он повторил свой опус. Со второго захода Светлана сообразила, что к чему. Оценила в полной мере. Однозначно, это была песня про Галину Ивановну, ни про кого больше. Причём удивительно точная. Она звонко, по-девчоночьи рассмеялась. Показала большой палец:

- Пять баллов, Рябцев, - и вздрогнула от окрика.

- Светлана Аркадьевна, будьте любезны, подойдите сюда!

Она шла по проходу и знала, о чём он ей сейчас скажет. Люська делала страшные глаза, тайком от Дубова крутила пальцем у виска, не принимая во внимание любопытствующих учеников. Вот Люське всё всегда можно. Вся школа считает её “крышу” танцующей вокруг Земли на первой космической скорости, вроде второго естественного спутника. И потому Люська позволяет себе быть естественной. Терять нечего. За это её вся школа и любит. Остальные учителя вынужденно манерничают. Соблюдают педагогическую этику. Добросовестно соблюдают, зачастую доходя до откровенной лжи, притворства и подлости по отношению к детям. Достаточно вспомнить историю с журналом. Ученики видят, понимают, на подобных примерах учатся. Учителям, за редким исключением, не верят. Процесс воспитания племени младого, незнакомого, таким образом, тормозится. Против педагогической этики Светлана ничего не имела. Но лгать детям, лицемерить, притворяться тоже нехорошо, неправильно. Если по справедливости, то некоторых учителей не только к детям, к взрослым людям близко подпускать не стоит.

Она готовилась высказать свои мысли Павлу Николаевичу. Не сумела. Стоило ей открыть рот в попытке оправдаться, Дубов сразу же приводил новые доказательства её педагогической несостоятельности. Говорил он тихо. Ученики не должны слышать его слова. Говорил жёстко и кое в чём жестоко. Между тем, сам пару часов назад позволил себе неэтичное поведение. Это когда, ещё перед мостом, ребята смеялись над ней, а он их не одёрнул. Или над простым учителем смеяться можно, а над завучем ни-ни?

- Ну, идите и сами накажите Рябцева. Вы руководитель группы, не я. Имеете право, - вспылила в конце концов Светлана.

- Наказывать надо не Рябцева, наказывать надо вас, - отрезал Дубов.