Но пока ничего этого я не знала и ужасно завидовала Ивану. Везет же человеку. А мне никогда не разрешат иметь щенка. И Никите тоже. Папа не переносит домашних животных. А мама говорит, что от них слишком много грязи и еще про какую-то там аллергию.
- Ну, дай погладить, а?
- Не-а... - с непонятным мне удовольствием покрутил головой Иван.
Я смотрела на щенка. Сглатывала слюну. Вот вредина этот мальчик. Подумаешь! Я тоже умею вредничать.
- Ты очень жадный, да?
Иван аж подскочил от возмущения. Я испугалась. Вот возьмет и ударит. Вся сжалась. Но он вдруг остыл. И спокойненько, с ехидцей поинтересовался:
- Тебе сколько лет, сопля?
- Шесть...
- А мне десять! Я тебя старше. А старших надо уважать.
- Подумаешь! - я пожала плечами. - Моему брату тоже десять лет, но он меня соплей не называет. А ты все равно жадный!
Я поправила платьице, которое сегодня мама надела на меня в первый раз. Красивое платьице: белое в синий горошек и с пышным синим шелковым бантом у воротничка. Откинула за спину косички и повернулась, чтобы уйти. Но успела только схватиться за ручку подъездной двери.
- Эй! - окликнул меня Иван. - А зовут-то тебя как?
Я обернулась и манерно, как учила меня бабушка, произнесла:
- Екатерина Алексеевна.
- Катька, значит! - хмыкнул Иван.
Я уже открыла было рот, чтобы наговорить кучу вредных слов. Но тут, к моему огорчению, вышла мама и взяла меня за руку.
- Пойдем, Катюша.
Повела меня на четвертый этаж. Я почти сразу забыла о вредном мальчике и его щенке, столько всего нового попадалось на каждом шагу.
Весь следующий день меня никуда не выпускали. Родители разбирали вещи. А я обследовала квартиру: уголки, трещинки, выбоинки, обои, мебель, балкон и так далее. Все было удивительным, необыкновенным, не похожим на то, что приходилось видеть раньше. Мама сразу объяснила, мол, это наша квартира. Мне не верилось:
- А кто здесь раньше жил?
- Никто.
- А откуда же здесь мебель? Чья она?
- Наша. Мы с папой купили и сюда привезли.
Но я опять не поверила. Ни разу не слышала, чтобы родители обсуждали покупку мебели или получение новой квартиры. Не могла же я пропустить такое дело? Хоть краем уха, да уловила бы. Кроме того, по моим сведениям, у мамы с папой своего ничего не было. Когда отец говорил бабуле какие-нибудь гадости, она непременно напоминала ему о том, что мы сидим на ее шее...
На Сретенке мы жили в большой коммунальной квартире. В самой лучшей, шестнадцатиметровой комнате. Мы - это бабушка с дедушкой, мама с папой, мой брат Никита, я и тетя Сима, родная мамина сестра. И все в этой комнате принадлежало маминым родителям, то есть бабушке с дедушкой. Бабушка, возмущенная поведением отца или мамы, частенько напоминала, что приютила нас и кормит. Еще бы! Мама работала чертежницей и получала "копейки". Папа получал не намного больше. Этих денег еле-еле хватало на двоих, а нас было четверо. Так дедушка ворчал. Ну, и откуда, скажите на милость, у папы с мамой такая роскошная квартира? Не то, что у бабушки, где длинный-длинный коридор, украшенный обшарпанными дверями, заканчивался маленькой кухней и крохотной уборной, и где по утрам к раковине на кухне выстраивалась настоящая очередь - умываться. И соседи шипели на меня, словно настоящие гуси, если я, устав дожидаться, присаживалась на чужую табуретку. Еще пол. Он был из досок, крашеных давным-давно. Краска облупилась. Половицы рассохлись и противно скрипели, мне казалось - в ушах у меня скребут иголками. И по коридору я боялась ходить: узкий, длинный, темный, наполненный непонятными звуками и странными тенями.
А здесь! Просто чудо из двух смежных комнат. А еще центральное отопление, горячая вода, отдельная, только наша кухня, в туалете есть ванная с душем, пол паркетный. И, конечно, мебель! Да какая! Полированная, на тонких ножках. Гарнитур называется. Нет! Верить в то, что это великолепие наше, я никак не могла. И долгое время все ждала: вот-вот появится настоящий хозяин и выгонит нас на улицу. Оставить такой дворец и вернуться на Сретенку?! Ужас охватывал при одной только мысли об этом.
Мама с папой посмеивались над моими страхами.